Эхо соснового берега

24

Глава 24. Встречные течения
Утро встретило Алекс не парижской легкостью, а тяжелым запахом сырого асфальта и дешевого бензина. Москва в 1999-м просыпалась неохотно, скрежеща трамваями и выплевывая на улицы толпы людей в серых одеждах.
Дверь мастерской её знакомого профессора, куда она заглянула перед работой, была распахнута настежь. Внутри пахло скипидаром, сухой пастелью и чем-то удивительно уютным. У окна, заваленного подрамниками, возился парень в растянутом свитере крупной вязки.
— Осторожно! — воскликнул он, оборачиваясь и едва не задевая локтем пирамиду из чашек. — Входите аккуратнее, здесь территория повышенной хрупкости и низкого давления. Я Максим. А вы, судя по футляру, та самая «парижская сирена», о которой гудит весь журфак?
Если вечерний Саша Левин напоминал безупречно выстроенный чертеж, в котором каждая линия была выверена до миллиметра, то Максим казался эскизом, набросанным углем в порыве вдохновения. В нем не было ни грамма «левинской» статики. Непослушный вихор темных волос, смеющиеся глаза и манера двигаться так, будто он постоянно пританцовывал под внутреннюю музыку.
— Вы проницательны, Максим, — Алекс улыбнулась, чувствуя, как вчерашнее напряжение начинает таять. — Я Алекс. И я мечтаю о чае больше, чем о заголовках первой полосы.
Они проговорили весь час, устроившись на широком подоконнике. С Максимом было удивительно… горизонтально. В общении с Сашей Алекс постоянно чувствовала иерархию: его статус, его зонт, его «Мерседес», стоящий где-то в тени. Саша был горой, на которую нужно было восходить. Максим же был полем, по которому хотелось бежать босиком.
— Ты в этой Москве как экзотическая птица, — Максим подмигнул ей, протягивая щербатую кружку. — Только учти, наши воробьи тебя быстро научат семечки из рук выхватывать. Здесь нельзя просто «наблюдать», Алекс. Здесь надо кусаться или обниматься. Третьего не дано.
Максим не пытался её впечатлить, не держал дистанцию и не играл в «анонимность». Он был здесь и сейчас. К середине дня он уже казался ей старым другом. Когда работа в корпункте подошла к концу, Максим возник на пороге с видом заговорщика.
— Послушай, Алекс. У меня есть два билета в полуподвальный клуб на Арбате. Там сегодня играет парень из Питера, он делает с гитарой такое, что твои парижские консерваторы сошли бы с ума. А потом мы пойдем есть лучшие чебуреки в твоей жизни. Пойдем?
Алекс на мгновение замерла. Ей до безумия хотелось сказать «да». Максим был понятным, теплым и живым. Перспектива провести вечер, смеясь над его шутками и слушая музыку, казалась идеальной. И тут же, словно холодный сквозняк, в памяти всплыл образ Саши. Его суровое, почти напуганное лицо в свете фар, его неловкое «приду без пафоса» и тот самый огромный зонт.
Ей вдруг стало невыносимо лень идти к Никитским воротам. Саша казался слишком сложным, слишком тяжелым — как старинный шкаф, который трудно сдвинуть с места. Она представила его ледяной взгляд, его привычку барабанить пальцами и то гнетущее чувство тайны, которое он за собой тащил.
— Макс... — она вздохнула, искренне сожалея. — Я не могу. Я обещала встретиться с другим человеком.
— С тем «принцем на Мерседесе»? — Максим мгновенно уловил её настроение. Он не злился, в его голосе было лишь легкое, дружеское разочарование. — Брось, Алекс. Ты ему даже номер не оставила. В этой Москве такие встречи отменяются сами собой. Он, небось, уже и забыл.
— Я обещала, — упрямо повторила она, и в этот момент в ней заговорила порода лесничего Александра — верность слову, даже если оно дано вопреки желанию. — Он будет ждать. Это было бы... нечестно.
— Понимаю, — Максим поднял руки, сдаваясь. — Честь превыше чебуреков. Но если твой принц превратится в тыкву или его зонт протечет — звони в редакцию, я оставлю там свой номер.
Алекс вышла из здания. Ей не хотелось идти к Никитским воротам. Ноги казались налитыми свинцом. Она чувствовала себя так, будто добровольно возвращается в душную комнату из солнечного сада. Вечер был душным, предгрозовым, и всё в этом городе давило на плечи.
Она пришла ровно в семь. Дождя не было, над Москвой висело тяжелое марево. Площадь у ворот жила своей хаотичной жизнью: спешили прохожие, надрывно сигналили машины.
Саша стоял у края тротуара. На нем были те же дорогие вещи, которые смотрелись здесь, среди пыли и суеты, почти вызывающе. В руках он сжимал свой огромный зонт — в отсутствие дождя этот жест выглядел нелепо, почти трогательно, как щит, который он не решался опустить. Его лицо было напряженным, он то и дело всматривался в толпу, и в его позе сквозила такая отчаянная готовность ждать, что Алекс стало не по себе.
Когда он увидел её, его лицо буквально преобразилось. Та самая «маска», о которой они говорили вчера, слетела, обнажив мальчишескую, ничем не прикрытую радость. Он сделал шаг навстречу, забыв про свою обычную сдержанность.
— Я думал, вы не придете, — просто сказал он, и его голос чуть дрогнул. — Я бы стоял здесь до полуночи, честное слово. Я даже не знал, как вас искать, если бы...
Алекс посмотрела в его глаза — сейчас в них не было льда, только облегчение и какая-то беззащитная надежда. Она вдруг поняла: она поступила правильно. Максим был радостью, но этот парень был очень одинокий. Хотя в мыслях всё еще всплывал смеющийся Максим и запах горячих чебуреков, она коснулась руки Саши.
— Я ведь обещала, — тихо сказала она. — А я всегда держу обещания. Пойдемте? Кажется, гроза всё-таки будет.
Саша кивнул, и они пошли вглубь переулков. Он снова раскрыл свой зонт, хотя не упало еще ни капли, — просто чтобы создать для них этот маленький, закрытый от всего мира купол.