Эхо соснового берега

28

Глава 28. Левинская выдержка
Офис госкорпорации располагался в бывшем здании одного из советских министерств на Ильинке. Здесь не было панорамного остекления, зато были стены метровой толщины, бесконечные ковровые дорожки, гасящие звуки шагов, и тяжелые дубовые двери с латунными ручками. Александр Левин занимал кабинет в «тихой зоне» — там, где решались вопросы, не предназначенные для чужих ушей.
Он сидел за массивным столом, на котором стоял новейший монитор-«аквариум», выглядевший чужеродно на фоне классического сукна. Перед ним лежала папка с аналитикой по приватизации энергетических объектов, но цифры отказывались складываться в логические цепочки. Вместо графиков он видел серые глаза, в которых вчера отражалось не восхищение его статусом, а вежливое желание поскорее уйти.
Его бесило всё. Бесил мерный стрекот настенных часов, бесил запах дорогого «Парламента», доносившийся из коридора, бесил вид на узкую улицу, забитую черными «Волгами» и первыми иномарками. Но больше всего его бесило собственное бессилие перед вчерашним отказом.
В дверь деликатно постучали. Вошла Карина — дочь крупного акционера, проходившая в холдинге «практику». Она зашла под предлогом визирования документов, но её выдавали слишком явный аромат французских духов и манера подчеркнуто медленно склоняться над его столом.
— Александр Сергеевич, вы сегодня работаете без обеда, — она кокетливо улыбнулась, задержав пальцы на краю папки. — В «Ностальжи» сегодня привезли свежих устриц. Может быть, прервемся? Папа говорил, что вам не помешает немного расслабиться.
Саша медленно поднял на неё глаза. В его взгляде не было ни капли мужского интереса — только холодный, бритвенно-острый сарказм, который он, сам того не зная, унаследовал от Павла Николаевича.
— Карина, — произнес он, и его голос прозвучал как хруст наста под тяжелым сапогом. — Ваше стремление к гастрономическим изыскам похвально. Однако я бы советовал вам с тем же энтузиазмом изучать дополнение к контракту, в котором вы вчера пропустили две запятые, меняющие смысл налоговой ставки.
Девушка осеклась, её улыбка натянулась и стала жалкой.
— Но это же мелочи... Я думала, мы могли бы пообщаться в неформальной обстановке.
— В этом здании принято думать о прибыли, а не об обстановке, — отрезал он, начав быстро и дробно барабанить пальцами по столешнице. — Поход в ресторан с сотрудницей, которая не может проверить текст на ошибки, не входит в мои планы. Свободны.
Когда за оскорбленной в лучших чувствах девушкой закрылась тяжелая дверь, Саша с силой оттолкнул кожаное кресло. Внутри всё клокотало. Этот отказ Алекс сидел в нем как заноза, которая начинала нарывать. «Другой человек». «Не мой». Эти фразы били по его самолюбию сильнее, чем любой финансовый убыток.
Левины не просили — они брали. Он вспомнил рассказы о деде: Павел Николаевич всегда получал то, что хотел, будь то государственная премия или женщина. Саша почувствовал, как в нем просыпается та же глухая, тяжелая одержимость.
Он не хотел её купить. Он хотел её победить.
Достав массивную «Нокию»-раскладушку, он секунду подержал её в руке. Ему достаточно было сделать один звонок начальнику службы безопасности отца, и к вечеру он знал бы о Максиме всё: от адреса прописки до марки сигарет, которые тот курит. Но Саша помедлил. Интуиция подсказывала: если он применит силу, Алекс со своим независимым характером исчезнет навсегда.
— Случайность, — пробормотал он, глядя на тяжелые шторы. — Москва нынче — большая деревня. Все «свои» ходят в одни и те же места.
Он вспомнил её слова о джазе, о любви к старым вещам. План начал выстраиваться сам собой. Он не будет её преследовать. Он станет тенью. Он будет оказываться в тех же кафе, на тех же выставках, в тех же джазовых подвалах. Он приучит её к своему присутствию, пока он не станет для неё такой же привычной частью жизни, как этот дождь за окном.
Саша снова сел за стол. Злость трансформировалась в ледяную сосредоточенность. Он открыл чистый лист блокнота и написал: «Джаз-кафе на Арбате. Кузнецкий мост. Никитские».
Он понимал, что вступает на путь, который когда-то привел его предков к краху, но остановиться уже не мог. Одержимость, заложенная в кодах его крови, наконец нашла свою цель.