Эхо соснового берега

33

Глава 33. Последняя исповедь
В доме воцарилась противоестественная тишина. Рёв мотора «Роллс-Ройса», увозившего Алекс, затих вдали, и «Сосновый берег» снова сомкнул свои челюсти. В холле пахло остывающим кофе и свежесрезанными белыми розами, чей аромат теперь казался приторно-кладбищенским.
— Пора, — тихо произнесла сиделка, спускаясь по мраморной лестнице. Её голос, лишенный эмоций, прозвучал как удар колокола. — Он пришел в себя. Зовет Елену Александровну.
Елена вздрогнула. Вся её хрупкая фигура, затянутая в строгое платье, вдруг стала еще меньше. Она медленно поднялась, опираясь на перила. Женя и Сергей двинулись следом, механически, как тени. Саша шел последним.
В спальне Павла Николаевича горел только один ночник. Воздух был тяжелым, спертым, пропитанным запахом лекарств и скорого конца. Старик лежал на огромных подушках, и в полумраке его лицо казалось черепом, обтянутым пергаментом. Но глаза — те самые властные, стальные глаза — горели лихорадочным, предсмертным огнем.
— Лена… — прохрипел он, когда она подошла к кровати. Его рука, похожая на птичью лапу, судорожно зашарила по одеялу, пытаясь нащупать её пальцы.
Елена села на край. Её руки лежали на коленях, неподвижные. Она смотрела на мужа, с которым прожила почти полвека, и в её взгляде не было ни слез, ни гнева — только бесконечная, выжженная пустыня.
— Прости… — звук вырвался из его груди вместе с мучительным хрипом. Павел Николаевич захлебывался словами, которые копил десятилетиями. — За тишину в этом доме… Прости.
Он замолчал, ловя ртом воздух. Каждое слово давалось ему ценой огромного страдания, и в этом усилии было нечто глубоко трагичное — великий тиран, привыкший приказывать армиям и министрам, теперь умолял о единственном слове женщину, которую сам же лишил голоса на долгие годы.
— За Дениса… — старик вдруг вцепился в её ладонь, и его глаза наполнились влагой. — Это я… тогда… Я не мог иначе, Лена. Любил тебя. Всю жизнь… только тебя...
Он не договорил. Он смотрел на неё с такой надеждой, с таким детским, беспомощным ужасом перед наступающей тьмой, что у Сергея за спиной вырвался приглушенный стон, а Женя закрыла лицо руками. Это был крах колосса. Человек, построивший империю на страхе, в свой последний час сам превратился в комок страха, нуждающийся лишь в одном — в милосердии.
Елена Александровна не шелохнулась. Она медленно протянула руку и поправила сбившуюся подушку под его головой. Её движения были бесконечно бережными, почти нежными, но лицо оставалось каменным. Пока он судорожно хватал ртом воздух, глядя ей в глаза, она не произнесла ни единого звука. Она хранила свое молчание как последний обет.
Павел Николаевич издал долгий, клокочущий вздох. Его пальцы, сжимавшие её руку, медленно расслабились. Глаза застыли, продолжая смотреть на неё с немым вопросом, на который он так и не получил ответа.
Только когда приборы над кроватью зашлись в монотонном, ровном писке, Елена тихо убрала свою руку.
— Не могу простить, Паша, — прошептала она так тихо, что услышал только Саша, стоявший в дверях.
Женя зарыдала в голос, упав на колени у кровати. Сергей стоял у окна, его плечи мелко дрожали — он оплакивал не столько отца, сколько всю ту ложь, на которой стоял их род.
Саша смотрел на мертвого деда без тени жалости. В его голове еще звучал чистый голос Алекс. Он видел эту смерть как финал огромной, жестокой пьесы. Дед убил, чтобы удержать. Дед сломал, чтобы владеть.
«Ты заплатил высокую цену, дед», — подумал Саша, и его сердце на секунду сжалось от ледяной, почти мистической решимости. — «Но ты получил её. Она была с тобой до конца. Ты умер в её руках».
Ему не было жаль старика. Он чувствовал лишь странный азарт наследника. Он понимал, что за право обладать такой женщиной, как Алекс, он отдал бы и эту усадьбу, и все эти миллионы, и даже собственную душу. Если цена любви — это кровь и одиночество в финале, он готов был подписать этот контракт прямо здесь, у остывающего тела Павла Левина.
— Мама, перестаньте, — сухо произнес Саша, прерывая рыдания Жени. — Он ушел так, как хотел.
Он вышел из спальни, не оглядываясь. В коридоре он достал телефон. На экране светилось сообщение от Костина: адрес подвала на Арбате, где сейчас смеялась Алекс.
Саша сжал телефон так, что побелели костяшки. В этом доме пахло смертью, а там, в прокуренном подвале, была жизнь. И он собирался забрать эту жизнь себе, чего бы это ни стоило.