Эхо соснового берега

45

Глава 45. Капкан захлопывается
Утро у визового центра было серым и промозглым. Алекс и Макс стояли в очереди, сжимая в руках заветную папку с документами. В их глазах горел тот лихорадочный блеск, который бывает у людей за секунду до прыжка в новую жизнь. Париж казался почти осязаемым — запахом круассанов и свободой.
Все произошло бесшумно. Двое в штатском просто выросли из толпы, перегородив Максу путь. Короткое удостоверение, сухая фраза о «подозрении в соучастии в краже антиквариата» и щелчок наручников, скрытых полами длинных пальто.
— Алекс! Мне подставили! — только и успел крикнуть Макс, прежде чем его затолкали в неприметную черную «девятку».
Алекс осталась стоять на тротуаре, оглушенная, с рассыпавшимися по асфальту анкетами. На этот раз Саша не появился из ниоткуда с дежурным утешением. На этот раз он ждал.
Офис Саши располагался в старинном особняке на одной из тихих улочек Замоскворечья — место, которое дед выбрал еще в начале девяностых. Здесь не было панорамных стекол, только тяжелые дубовые панели, запах дорогого табака и массивная бронза на дверях. Толстые стены надежно прятали тайны семьи Левиных от суеты меняющейся Москвы.
Саша сидел в кабинете, не зажигая ламп, хотя день был пасмурным. Его трясло. Это была не ярость, а изматывающая, тупая боль, которая поднималась от самого желудка к горлу. Он ненавидел каждую минуту этого ожидания. Перед ним на столе лежал отчет Костина, написанный от руки: «Объект в СИЗО».
— Что я делаю… — прошептал он, закрывая лицо руками.
Его воображение рисовало Алекс там, на грязном асфальте. Он чувствовал её ужас кожей. Ему хотелось сорваться, приказать отпустить этого мальчишку, лишь бы она снова улыбнулась. Но перед глазами вставал их поцелуй. Тот самый, искренний, от которого у него внутри всё выгорало дотла. «Если я отпущу его сейчас — я потеряю её навсегда», — эта мысль была сильнее жалости. Он ломал её, чтобы спасти себя от одиночества.
В 11:45 по внутренней связи раздался голос секретарши:
— Александр Павлович, к вам Александра. Без записи. Кричит, требует встречи.
Саша до боли сжал челюсти.
— Пусть ждет. У меня люди из министерства. Никого не впускать.
Алекс просидела в приемной на жестком кожаном диване девять часов. В девяностые время в таких приемных тянулось особенно жутко: тиканье тяжелых часов, секретарша, высокомерно печатающая на машинке, и бесконечные люди в кожаных куртках, проходящие мимо.
Саша всё это время сидел за дверью. Он не принимал никаких министерских чинов. Он сидел в тишине, прислушиваясь к каждому звуку из коридора. Когда он слышал её шаги или тихий, сдавленный всхлип, он задыхался. Он чувствовал себя палачом, который привязан к своей жертве одной цепью. Каждое её страдание эхом било по его нервам. Он не мог есть, не мог курить — дым казался горьким, как яд. Он наказывал её, но себя он наказывал в стократ сильнее, превращая этот день в добровольную пытку.
В восемь вечера, когда здание почти опустело, Саша наконец распахнул тяжелую дверь кабинета. Он вышел с растрепанными волосами, без галстука, с видом человека, который только что закончил тяжелейший марафон переговоров.
Увидев Алекс — бледную, в измятом пальто, со спутанными волосами — он на мгновение оцепенел. Его сердце зашлось в немом крике от вида её сломленности.
— Алекс?! — он резко обернулся к секретарше, и в его голосе прозвучала непритворная, дикая ярость. — Ты что здесь устроила? Почему она сидит в приемной весь день?! Я же сказал — я на селекторе с Германией, но это не значит, что ты должна заставлять ее ждат! Уволена! Вон отсюда!
Он бросился к Алекс, почти подхватывая её под руки. Его пальцы дрожали, когда он касался её ледяной кожи.
— Боже, родная, прости... Я ничего не знал. Я был заперт на переговорах, охрана никого не пускала... Пойдем, пойдем скорее.
Он завел её в кабинет, усадил в свое огромное кресло и дрожащими руками налил коньяк в тяжелый хрустальный бокал.
— Пей. Тебе нужно согреться. Что случилось? Рассказывай всё.
Алекс вцепилась в его руку, как утопающий в обломок доски.
— Саша... Макса взяли. Прямо у посольства. Они сказали — кража, антиквариат... Саша, это ошибка, это бред! Умоляю тебя, помоги! Ты единственный, кто может вытащить его оттуда.
Саша опустился перед ней на колени прямо на старый ковер. Его глаза были красными от бессонницы и слез, которые он не мог себе позволить весь день. В этот момент он не играл — он действительно страдал, видя её такую. Он прижал её ладони к своим губам, и Алекс почувствовала, как его лицо дрожит.
— Тише, девочка моя... Мы всё решим, — прошептал он, и в его голосе было столько подлинной муки, что Алекс на мгновение показалось, что он страдает больше неё. — Я всё сделаю. Я достану его из-под земли, если надо. Ты только верь мне.
Он смотрел на неё с такой отчаянной, больной любовью, словно сам стоял на краю пропасти. Он знал, что сейчас он — её единственный бог и спаситель, и эта власть приносила ему столько же наслаждения, сколько и невыносимой, жгучей боли.