Эхо соснового берега

79

Глава 79. Прощание
Три дня «Сосновый бор» жил в режиме осадного положения. Саша запретил вывозить тело. Он запретил врачам подходить к Алекс. Он запретил даже упоминать о ребенке. Смерть, которая должна была стать финальной точкой, превратилась для него в бесконечное, тягучее «сейчас».
По его приказу в спальню привезли мощные промышленные кондиционеры, превратив комнату в ледяной чертог. Алекс лежала на своей кровати, переодетая горничными в то самое нежно-голубое платье, в котором он увидел её впервые. Она казалась спящей царевной, застывшей в хрустальном гробу своей спальни.
Саша не выходил из комнаты. Он сидел в кресле у её изголовья, осунувшийся, с ввалившимися глазами, в которых горел пугающий огонь безумия.
— Послушай, Алекс, сегодня на улице такой снегопад... — тихо говорил он, перелистывая страницы её любимого сборника стихов. — Ты всегда любила, когда ветки сосен гнутся под снегом. Я распорядился посадить еще десять деревьев прямо под твоим окном. Чтобы весной ты видела только зелень.
Он читал ей вслух часами. Его голос, надтреснутый и сухой, разносился по ледяной комнате, вызывая дрожь у редких слуг, приносивших подносы с едой, к которой он не прикасался. Иногда он замолкал и долго вглядывался в её черты, ожидая, что вот сейчас веки дрогнут, и она скажет ему свое привычное, колючее: «Уйди, Саша».
Он бы всё отдал за это «уйди». За её ненависть. За её презрение. Но тишина, которой она ему отвечала, была невыносимее любых проклятий.
Костин наблюдал за происходящим через камеры и чувствовал, как по спине ползет холод. Он видел сотни смертей, но эта медленная агония разума его хозяина была страшнее любой пули. На третий день Костин вошел в кабинет, где на столе лежали нетронутые отчеты. Саша сидел у кровати Алекс, бережно расчесывая её длинные темные волосы.

Гребень с тихим шорохом скользил по прядям. Саша закрыл глаза, и ледяной воздух спальни вдруг сменился ароматом тысяч белых роз и дорогого шампанского.

​Это было в июне, всего полтора года назад. Свадьба, которую Москва назвала «событием века». Саша не жалел денег — он хотел купить ей весь мир, чтобы она наконец перестала смотреть на него как на врага.

​Она стояла перед ним в платье из тончайшего кружева, которое казалось сотканным из инея. Длинная фата скрывала её лицо, но когда он откинул её, чтобы поцеловать свою невесту, он увидел не радость, а застывшую маску.

​— Объявляю вас мужем и женой, — прозвучало как приговор суда.

​Саша помнил, как сжал её ладонь — тонкую, хрупкую, обтянутую шелковой перчаткой. Она не ответила на пожатие. Весь вечер он кружил её в танце под вспышками сотен камер. Гости восхищались: «Какая пара! Левин нашел свою королеву».

​Тогда, на банкете, он наклонился к её уху и прошептал:

— Теперь ты официально моя, Алекс. Навсегда. Никто и никогда тебя не отнимет.

​Она подняла на него свои бездонные глаза и ответила так тихо, что услышал только он:

— Ты купил клетку, Саша. Но птица в ней уже мертва. Ты просто еще этого не заметил.

​Он тогда лишь рассмеялся, уверенный в своей силе. Он верил, что со временем она привыкнет, полюбит, сдастся. Он целовал её холодные губы перед гостями, демонстрируя свой главный трофей, и чувствовал себя хозяином жизни.

​...Саша вздрогнул и открыл глаза. Прошлое рассыпалось. Он всё так же сидел в ледяной комнате, и перед ним была всё та же Алекс в голубом платье. Только теперь её губы были холодными по-настоящему, а «навсегда», которое он обещал ей на свадьбе, обрело свой окончательный, страшный смысл.

​— Я заметил, Алекс, — прохрипел он, прижимая её мертвую руку к своим губам. — Теперь я заметил...
— Александр Сергеевич... — негромко позвал Костин, остановившись у порога. — Похороны назначены на завтра. Приехали из ритуальной службы. Нужно... подготовить тело.
Саша даже не обернулся. Его рука с гребнем замерла.
— Никто её не тронет. Она остается здесь. Ей здесь хорошо, Костин. Разве ты не видишь? Она наконец-то перестала плакать.
— Александр Сергеевич, вы себя убиваете. Липман говорит, что если вы не начнете есть и спать, ваше сердце не выдержит.
— Пусть, — просто ответил Саша. В его голосе не было ни горечи, ни вызова. Только бесконечное, серое безразличие. — Пусть останавливается. Без неё здесь всё равно ничего нет. Только декорации.
Костин понял: Саша не шутит. Он действительно собирался уйти вслед за ней, просто дождавшись, когда его тело окончательно откажет. Империя Левина, строившаяся годами, теперь держалась на честном слове одного сломленного человека. А ребенок — единственный наследник — лежал в кювезе в городской больнице, забытый собственным отцом.
Костин вышел из спальни и плотно закрыл дверь. Он знал, что делает предательство. Он знал, что за это Левин, если придет в себя, может его расстрелять. Но смотреть, как его шеф превращается в живой труп рядом с мертвой женщиной, он больше не мог. Он достал из внутреннего кармана телефон и набрал номер своих людей, которые всё еще «курировали» Питер.
— Это Костин. Найдите Макса. Мне плевать, в каком он состоянии и что он сейчас пьет или ест. Вкатите ему что угодно, чтобы он соображал, и везите в Москву. Самолетом. Через три часа он должен быть в «Сосновом бору».
Цель Костина была жестокой, но единственно верной. Он знал, что сейчас Саша находится в состоянии транса от собственного горя. Его нельзя было уговорить жить ради сына — он ненавидел этого ребенка. Его нельзя было напугать смертью — он её жаждал.
Единственное, что могло заставить сердце Саши забиться в яростном, спасительном ритме — это появление того, кто был корнем его одержимости. Макс был единственным живым свидетелем того, что Алекс когда-то принадлежала не Левину. Костин хотел столкнуть Сашу с его самым старым и болезненным триггером.
Он хотел вызвать у Саши вспышку собственнического инстинкта. Если Саша увидит Макса у её изголовья, он не сможет просто умереть. Он проснется, чтобы защитить свою территорию, свою мертвую святыню.
Костин отключил связь и посмотрел на закрытую дверь спальни. Он шел на безумный риск. Он приводил в дом единственного человека, которого Саша ненавидел так же сильно, как любил Алекс. Но только ярость, настоящая, живая человеческая ярость могла сейчас пробить лед, в который превратилось сердце Цезаря.