Эхо соснового берега

86

Эпилог: Выбор на Арбате
Павел вернулся в Москву через несколько недель, проведенных на гастролях. Он очень часто вспоминал рыжую незнакомку...

Париж не принес ему ни покоя, ни однозначных ответов. . Он чувствовал себя человеком на распутье, стоящим одной ногой в тени прошлого и другой — в туманном будущем.
В тот вечер на Арбате воздух был пропитан запахом нагретого асфальта и цветущих лип. Павел отпустил водителя за несколько кварталов от своего дома. Ему хотелось идти пешком, почувствовать под ногами реальность города, который его отец когда-то пытался подчинить. Он шел неспешно, его дорогой костюм выделялся среди пестрой толпы туристов и музыкантов. В его ушах еще звучали последние аккорды этюда, который он дописывал в Париже, но мысли его витали далеко от музыки.
Он размышлял об отце. Он не постарел, он просто опустел, превратившись в молчаливый памятник своей великой, но жестокой любви. Павел забрал у него бразды правления, но чувствовал, что принял не скипетр, а отравленную эстафетную палочку. Империя была его. Но какой ценой?
Размышления прервал звонкий, заразительный смех. Смех, который Павел узнал мгновенно, хотя слышал его лишь однажды, на ступенях филармонии. Он поднял голову.
Впереди, на узкой улочке, ведущей к старому подвальному бару, стояла она. Рыжая. Вся в свете фонарей, словно нимб вокруг её ярких волос. Она весело болтала с каким-то парнем, высоким, с растрепанными волосами и такой же беззаботной улыбкой. Он явно был её ровесником, а может, и чуть младше. Они шутили, толкаясь плечами, и их смех был легким, искренним, ничем не омраченным.
Павел смотрел, как они, смеясь, буквально забегают в подвальный бар, исчезая за массивной деревянной дверью. Внутри что-то щелкнуло. Он почувствовал, как к горлу подкатывает ком, а в груди разливается едкий, незнакомый жар. Это была ревность. Чистая, первобытная, цепкими пальцами хватающая за самое нутро.
Он сам не заметил, как спустился по темным, потертым ступенькам в полумрак бара. Внутри гудел джаз, пахло кофе и чем-то острым, алкогольным. Павел остановился у входа, его глаза привыкали к приглушенному свету. Он нашел их. Они сидели за маленьким столиком в углу, оживленно разговаривали. Её лицо светилось, она что-то увлеченно рисовала на салфетке, а парень наклонился к ней, что-то шептал, и она смеялась, запрокидывая голову.
Сердце Павла сжалось. Этот смех. Этот живой, свободный смех. Он был точно таким...
Ревность. Она была острой, жгучей, она казалась почти физической болью. Она подталкивала его вперед, шептала на ухо старые, фамильные истины: «Забери её. Она твоя. Ты можешь. Всегда можешь». Он мог подойти к ним, представиться, улыбнуться. Мог предложить ей всё, что только мог предложить наследник Левиных. Мог просто подозвать охрану и «уладить вопрос» с этим парнем.
Павел крепко сжал кулаки. Этот соблазн был почти невыносим. Он мог протянуть руку и схватить это счастье, эту рыжую вспышку жизни, которая посмела отказать ему. Он мог купить её, сломить её волю, заставить её смеяться только для него, а потом, возможно, и любить.
Но в этот же миг, словно эхом из прошлого, в его голове зазвучала другая мелодия.
Перед Павлом Левиным открылись два пути, две бездны, две судьбы.
Первый — легкий, привычный, фамильный путь: путь контроля и обладания. Он мог шагнуть в неё и утонуть в сладкой иллюзии всевластия, повторяя ошибки отца, обрекая себя на такое же одиночество.
Второй путь был неизвестен, болезнен и полон риска. Он требовал от него отказаться от того, чему его учили всю жизнь. Он требовал отпустить, дать свободу, дать выбор. Дать ей возможность прийти к нему самой, если она того захочет. Это был путь, который выбрал бы не Левин, а… кто? Романтик? Или человек, который научился на чужих ошибках?
Павел стоял в полумраке бара, его сердце колотилось, а в груди боролись два огня — жгучая ревность и тонкая, хрупкая надежда. Он чувствовал, как его рука тянется к телефону, чтобы дать Костину приказ, но в последний момент он остановился. Он смотрел на её смеющееся лицо, на её рыжие волосы, которые казались живым пламенем в этом темном баре.
Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Он не знал, что сделает. Не знал, какой путь выберет. Эта ночь, этот бар, эта девушка — всё это было его испытанием. Его собственным адом. И он стоял на перекрестке, чувствуя, как на него давят тени прошлого и яркий свет неизведанного будущего.
Он оставил бар. Он не подошел к ним. Он вышел на улицу, и свежий ночной воздух ударил ему в лицо. Павел Левин пошел домой, но впервые в жизни он не знал, какую мелодию сыграет завтра.