Эхо твоих шагов

Глава 1

Я увидела его сразу и внутри будто что-то оборвалось. Знаете, это то чувство, когда из легких внезапно вышибает весь воздух. Сосед. Моя детская влюблённость. Он всегда был старше и казался недосягаемым. У него была своя жизнь, девушка... А я? Я была просто девчонкой из третьего подъезда, которая провожала его взглядом.

— Ну всё, Лёх, удачи! На днях заскочу, — бросает ему приятель и уходит.

Тот Лёша, которого я помнила — крепкий, высокий, спортсмен, — просто кивает в ответ. Но сейчас передо мной другой человек. Лицо серое, высушенное какой-то внутренней усталостью. От прежнего Алексея не осталось почти ничего... Он сидит в инвалидном кресле.

В голове звучит только одна мысль, перекрывающая весь этот ужас от увиденного: «Вернулся. Живой». Это единственное, что сейчас имело значение. Чтобы вы понимали: мы никогда не были друзьями, слишком большая разница в возрасте. Вежливое «здравствуйте» с моей стороны и его короткое «привет» при встрече — вот и весь наш лимит общения. Когда мне было пятнадцать, ему уже исполнилось двадцать лет. Он отслужил, пошёл работать, строил планы на жизнь со своей невестой, а потом его снова призвали.

Лёша толкает колеса, медленно приближаясь к подъезду. Достает ключи, пытается попасть магнитом в считыватель домофона. Его руки кажутся тоньше, чем я помнила. Я спохватываюсь и в несколько шагов преодолеваю расстояние между нами. Он не замечает меня, пока я не забираю у него инициативу, схватившись за ручку двери.

— Подержу, — негромко говорю я.

Он вскидывает голову. Секунда — и в его глазах вспыхивает узнавание, смешанное с искренним удивлением.

— Мелкая? Динара?

Я просто киваю. Слов нет. Вижу, как его взгляд падает на мои побелевшие пальцы, перетянутые ручками от тяжелых пакетов и я замечаю, как он начинает злится. Злится на свою беспомощность, на то, что не может подхватить эту ношу, как сделал бы раньше. Но я не прошу помощи и не жалею его вслух. Просто распахиваю дверь.

Неделю назад в подъезде установили новенький пандус. Только сейчас до меня доходит, для кого его сделали. Лёша ловко заезжает внутрь и катится к лифту. Мы стоим в замкнутом пространстве, ожидая его приближения и тишина между нами кажется почти осязаемой. Мысли мечутся, но ни одна не кажется подходящей, чтобы начать разговор. О чем спрашивают людей, которые вернулись с войны "такими"?

— Как родители? — он заговаривает первым, не поднимая глаз.

— Переехали на дачу. Насовсем. Квартиру оставили мне.

— Учишься?

— Работаю. В детском саду, воспитателем.

Он понимающе кивает.

— А я вот… — Лёша неопределенно обводит руками свое кресло, будто извиняясь за то, что я и так вижу.

— Шансы на восстановление… они есть? — голос мой звучит тише, чем хотелось бы.

Он просто качает головой, давая понять, что без шансов.

Внутри все сжимается. Тяжело смотреть на молодого парня и осознавать, что его мир теперь ограничен высотой этих колес. Мы заходим в лифт. Я привычно жму «восемь» — мы соседи по лестничной клетке. Когда двери разъезжаются, выхожу первой, придерживая створку, он выезжает следом.

У каждой двери — своя возня с ключами. В какой-то момент мы одновременно оборачиваемся. Наши взгляды встречаются. Он улыбается — не весело, а как-то обреченно, одними уголками губ. А я в этот момент понимаю, что всё для себя решила. Я его не оставлю.

Дура? Наверное. Со стороны это выглядит именно так. Но в его глазах, за этой бесконечной усталостью, я увидела то, что не дает мне просто зайти к себе и закрыть дверь: он не справляется. Не физически — морально. И мне за него по-настоящему становится страшно.

Захожу в свою квартиру и прислоняюсь спиной к прохладной поверхности двери. Затылок приятно холодит. Просто дыши. Иду на кухню, сгружаю пакеты на стол. Решение приходит само собой.

Достаю мясо, муку. Начинаю готовить азу, лепить эчпочмаки, заводить тесто на чак-чак. Когда на кухне становится жарко от духовки, а на часах уже семь вечера, я на мгновение замираю.

Если бы родители узнали, что я собираюсь пойти к мужчине в такой час, да еще без приглашения… Я татарка, воспитание в нашей семье строгое. А Лёша — русский. Пойти против воли семьи, даже ради простой помощи человеку в беде — это огромный риск. Для них я в один миг стану «маржа», потеряю уважение. Но, глядя на тарелки с домашней едой, я понимаю: мой страх за него сильнее, чем страх перед их осуждением.

Я постучала. Сначала едва слышно, робко коснувшись костяшками дерева. В руках у меня был поднос, накрытый полотенцем: всего понемногу, в один раз всё не унесешь. Я понятия не имела, есть ли у него в холодильнике хоть какая-то еда и очень надеялась, что мои старания не окажутся напрасными.

Тишина. Никто не открывал. Я подождала минуту, чувствуя, как становится тяжело и как внутри нарастает желание сбежать обратно к себе. Но всё же постучала снова — уже увереннее, громче. Через пару минут за дверью послышался шорох, замок щелкнул и створка медленно поползла внутрь. Сначала я увидела лишь пустой проем и только когда он отъехал назад, показался Лёша.

— Динара? — он вопросительно приподнял бровь, взглядом требуя объяснений.

Если бы я сама понимала, зачем пришла. Я никогда не умела проявлять свои эмоции. Сдержанная, привыкшая во всем слушаться старших — такая прямолинейность была мне в новинку. С детьми в саду всё гораздо проще: они не требуют от тебя сложных слов, они просто чувствуют твое отношение и отвечают искренностью. С ними ты ощущаешь себя значимой. И я вдруг подумала: а почему с мужчинами должно быть иначе? Говорят же, что в глубине души они те же дети, только ноша у них тяжелее.

— Я принесла тебе поесть, — произнесла я, глядя ему за спину.

Было безумно неловко. Хотелось опустить глаза, как нашкодившему котёнку. Я не улыбалась — просто не могла. Мне было до колик в животе неуютно под его тяжелым, изучающим взглядом. Пауза затянулась, и я уже готова была извиниться и сбежать к себе, но он вдруг тряхнул головой, будто сбрасывая оцепенение.