Эхо угасших богов.Начало Пути

Пролог: Костер на Краю Ничего

Тьма. Не просто отсутствие света, а ничто. Пустота, где даже время спотыкалось и теряло счет. И в этой вечной, бездонной мгле горел один-единственный костер. Небольшой, чахлый, будто последний уголь угасающей вселенной. Огоньки плясали лениво, безрадостно, освещая лишь фигуру, скрюченную у самого жара.

Тилос. Когда-то его имя гремело в мириадах миров, его щупальца-реки магии питали целые галактики. Теперь он был лишь тенью, дряхлым стариком вселенной, обтянутым кожей, похожей на высохшую кору древнего дуба. Его глаза, глубоко утонувшие в орбитах, были двумя угольками, отражавшими не жизнь, а угасание. Но в них горела неутолимая жажда. Жажда стать Единственным.

Он смотрел не на пламя, а сквозь него. В каждом трепете огня, в каждой взметнувшейся искре, он видел лица. Миры. Судьбы. Целые вселенные, содрогающиеся в предсмертных конвульсиях, разбитые вдребезги чужими амбициями или собственным безумием. Он видел богов, таких же слабых и отчаявшихся, как он, цепляющихся за последние крохи силы. Их силу он хотел забрать. Нужны были руки. Орудия. Герои, чей гнев и боль могли сокрушить даже небожителей.

Его взгляд, тяжелый и цепкий, как якорь, скользнул по картинам гибели, отбрасывая слабых, ищущих сильных духом... сломанных, но не сломившихся до конца. И остановился.

Искра. В ней мелькнуло лицо мужчины с хищными чертами, застывшее в вечном оскале ярости и боли. Рычун. Тилос коснулся пальцем, похожим на иссохшую ветвь, этой искры. Огонь взревел, и в нем явственно проступила сцена:

Темное ущелье. Рычун, прижатый к скале, отбивается от десятка культистов в черных робах. Его кинжал – молния в руках. Но их слишком много. Он кричит имя: «Свистун!» – отчаянный, звериный вопль. Из темноты выходит Тень того кого он когда то звал отцом, с пустыми глазами и кинжалом. Рычун замирает на миг – миг, которого хватает культисту, чтобы вогнуть алебарду ему под ребра. Герой падает, последнее, что он видит – холодные глаза культиста, поднимающего окровавленный клинок...
«Папаша...» – эхом донеслось из искры, голос, полный детской преданности и смертельной обиды. Тилос почувствовал яд этой измены. Сильный. Годится. Он сжал искру – она впилась в его ладонь, как острие того самого кинжала, оставив призрачное жжение.

Уголь. В его трещине запеклась кровь и звездная пыль. Вимак. Тилос ткнул в него посохом.

Раскаленная равнина, усеянная черными, стекловидными осколками. Голиаф, могучий и израненный, стоит один против надвигающейся лавины огненной магмы, извергаемой падшим богом земли. Он бьет своим топором по гигантскому кристаллу в центре поляны – тому самому метеориту. «Не трошь!» – ревут старейшины-призраки. Голиаф орет в ответ, его шрамы пылают: «Оно поглотило всех! И вас тоже!» Он замахивается для последнего удара... Магма накрывает его, сливаясь с синим пламенем взрывающегося метеорита. Его амулет-клык чернеет и трескается в последний миг.
Запах паленой кости и расплавленного камня ударил в ноздри Тилосу. Гнев, направленный на само небо, на святыни, принесшие гибель. Мощно. Нужно. Он подцепил уголь – тот обжег, оставив на пальцах пепел и ощущение нестерпимого жара.

Пламя. Оно пульсировало неровно, кроваво-багровым светом. Лейф. Тилос дунул на него. И в следующий миг его взор увидел корабль что был зажат между двух судов имперцев,ядра рвали корабль на части....их предали...его предали...тот кому он доверял больше всех...Лейф пылал яростью...

Пепел. Он кружился, образуя сложные, мимолетные узлы, похожие на карты. Файна. Тилос провел рукой сквозь дым.

Узкое каменное ущелье, превратившееся в ад. Горы трупов в доспехах ее цвета. Файна, с окровавленным пергаментом в одной руке и сломанным стилусом – в другой, отдает команды хриплым голосом, пытаясь спасти хоть кого-то. Стрелы с вражеских скал – дождь смерти. Она видит знамя «Голубых Дозоров» – предателей – на дальнем уступе. Ее расчеты, ее гордость – все обратилось в прах. Огромный обломок скалы, сброшенный врагом, обрушивается рядом. Ее заваливает. Последнее, что она видит – клочок ее карты, медленно впитывающий ее же кровь...
Запах гари, крови и пергамента смешался с дымом. Боль стратега, проигравшего не битву, а веру. Точна. Пригодится. Тилос собрал пепел в горсть – он был липким, как запекшаяся кровь, и оставил на ладони грязное пятно, напоминающее контуры погибшей армии.

Предложение, От Которого Не Отказываются

Четыре искры – Рычун, Голиаф, Лейф, Файна – замерли перед Тилосом в пустоте, над костром. Их сущности, только что выдернутые из мгновения гибели, метались в замешательстве и боли, узнавая свои самые страшные воспоминания, раздутые пламенем бога.

Голос Тилоса раздался не в ушах, а прямо внутри их душ, глухой, как скрип двери в заброшенном склепе, и властный, как удар набата:

— Смотрите. Видите лики в огне? Видите миры, что гаснут? Видите богов, что трепещут на краю? — Пауза. Угольки его глаз вспыхнули ярче. — Они слабы. Они боятся. Они украли то, что принадлежит мне по праву древнейшего. Их Сила. Их Суть.

Он протянул иссохшую руку, и четыре искры – кинжал, уголь, пламя, пепел – слетелись к его ладони, образовав маленький, мерцающий разными оттенками боли и гнева шар.

— Вы умерли. Не успев отомстить. Не успев найти. Не успев смыть позор. Не успев обрести покой. — Каждое слово било точно в незажившую рану каждой души. — Смерть не дала вам завершить дело. Судьба посмеялась. Мир Мертвых для вас закрыт... пока вы не исполните свое предназначение.

Шар в его руке сжался, излучая холод и жар одновременно.

— Я дам вам то, чего лишила смерть. Плоть. Сталь. Магию. Шанс. — Голос стал шепотом, полным древней мощи. — Вы вернетесь. Вы пройдете по обломкам миров. Вы найдете павших богов... и вырвете из них Искры Бытия. Для меня.