Эхо в струне

Начало

Грязь под ногами хлюпала так, будто сам город пытался всосать обратно своих «глухих». Дэн привык не замечать этого звука, как не замечал вечно текущую трубу над головой или сбитые пальцы о бетонные ступени. Его музыка была другой. Она жила в кончиках пальцев - там, где он чувствовал малейшую вибрацию чужой струны. Сейчас, стоя в лифте «Резонанс-башни», он ненавидел эту музыку больше всего. Потому что здесь, на пятьдесят третьем этаже, струны пели не о боли, а о сытой праздности. А он, единственный глухой в этом хоре, должен был настраивать фальшивки.

***

Лифт открылся в коридор, устланный ковром такой толщины, что шаги тонули в нём, как в болотной тине. Дэн ненавидел это чувство - будто идёшь по чему-то мёртвому. Квартира пятьдесят третья, хозяйка - некая госпожа Ли, постоянная клиентка, вечно недовольная качеством эмоций.
Дверь открыла служанка с пустыми глазами и погасшим виском. Без струны. Таких здесь называли «мебелью».
— Проходите, мастер. Она в гостиной.
Дэн вошёл. И сразу услышал фальшь.
Струна женщины, сидевшей в кресле у панорамного окна, визжала. Для обычного человека это был бы просто ровный голубой свет, но Дэн слышал иначе - его пальцы, ещё с порога, начали мелко подрагивать, ловя диссонанс. Эта струна работала на износ, пытаясь выдать радость там, где внутри у хозяйки зияла чёрная дыра.
— Опять опаздываете, - капризно бросила женщина, не оборачиваясь. — Моя струна барахлит. Я заказала эмоцию «восторг» к приходу гостей, а чувствую только раздражение. Это брак! Я буду жаловаться!
Дэн молча достал отвёртку и сканер. Он не любил разговаривать с ними. Они думали, что струна - это как наушники: включил и кайфуешь. Они не понимали, что это оголённый нерв, впущенный прямо в мозг.
Он подошёл к женщине и коснулся пальцами её виска. Холодный металл, горячая кожа. Закрыл глаза. И нырнул.
Так всегда бывало, когда он настраивал особо сложные случаи. На секунду он сам становился струной. Он чувствовал ток микротоков, сбои в синапсах, и сквозь это - саму женщину. Её одиночество. Её страх перед старостью. Её злость на мужа, который давно не ночует дома. Струна пыталась заглушить это всё дешёвым «восторгом», но правда всегда прорывалась наружу визгом.
— Сейчас уберу этот шум, - тихо сказал Дэн, скорее себе, чем ей.
Через три минуты струна пела ровно. Женщина вздохнула с облегчением, встала и, даже не взглянув на Дэна, бросила на столик кредитную карту.
— Спасибо, свободны.
Дэн взял карту, сунул инструменты в рюкзак. Выходя в коридор, он чувствовал себя вымазанным в чужой грязи. Он ненавидел их за то, что они платят ему за то, чтобы он делал их фальшивую жизнь чуть более выносимой.
Он уже почти дошел до лифта, когда услышал шаги. Быстрые, нервные, не в такт.
— Постойте!
Он обернулся.
В коридор, запыхавшись, выбежала девушка. Не та, что сидела в кресле. Другая. Молодая, в длинном сером пальто, слишком лёгком для этой промозглой погоды. Волосы растрепаны, а глаза... глаза смотрели на него так, будто он был не грязным настройщиком, а спасательным кругом.
— Вы же настройщик? - спросила она, и голос её дрогнул. — Вы Дэн? Мне сказали, вы лучший.
— Бывший лучший, - буркнул Дэн, пытаясь обойти её. — Лифт ждёт.
— Подождите!
Она схватила его за руку. Пальцы у неё были ледяные. И тут Дэн заметил то, от чего внутри что-то ёкнуло.
На её виске горела струна. Ровным, глубоким, тёплым светом. Такие струны он видел редко - «люкс», полный доступ, эмоции на приём и передачу. Она работала идеально. Но глаза девушки были полны такой боли, будто струны не было вовсе.
— Моя струна в порядке, - сказала она, словно прочитав его мысли. — Дело не в ней.
— Тогда в чём?
Она оглянулась по сторонам, будто боялась, что их подслушают стены. Потом сунула руку в карман пальто и вытащила мятый клочок бумаги, исписанный адресом.
— Придите сюда сегодня вечером. Пожалуйста. Не как мастер. Как человек, у которого ещё осталось сердце.
Дэн посмотрел на бумажку. Район хосписов. Дорогой сектор, почти за городом.
— Я не хожу по вызовам после шести, - сухо сказал он, пытаясь вернуть ей бумажку.
Но она уже отступила на шаг. Прядь волос упала ей на лицо, и Дэн увидел, как по щеке, огибая эту прядь, медленно ползёт слеза. Самая настоящая. Без струны. Живая.
— Там мой папа, - выдохнула она. — Он умирает. И его струна... она сломалась. Она кричит. Мы все это слышим. Я не могу... я не хочу больше чувствовать, как он уходит.
Лифт открылся. Дэн мог уйти. Должен был уйти.
Но слеза на её щеке всё ещё блестела в холодном свете ламп.