Эхо забытых сердец

ГЛАВА 6: Тени и обещания

Лондон, осень 1941 года

Лондон, лишенный своего летчика, стал для Эвелин еще более враждебным. Каждый взрыв, каждый свист сирены теперь казались личными оскорблениями. Дом на Виктория-стрит, где она снимала небольшую квартиру, всё ещё стоял, хоть и шатался от постоянных содроганий. Но внутри него не было Джулиана, и потому стены казались тоньше, а мир вокруг — опаснее.

Она читала его письмо снова и снова, сидя у едва тлеющего камина. Его слова: «Я слышу твою скрипку в каждом облаке, в каждом порыве ветра» — были одновременно и утешением, и мукой. Музыканты были не нужны в это время. Оркестры расформировывались, концертные залы превращались в госпитали, а Бетховен с Бахом казались нелепой роскошью, когда речь шла о выживании.

Джулиан уехал в Корнуолл, чтобы «привести дела семьи в порядок». В его словах чувствовалась недосказанность, тревожное предчувствие. Эвелин знала, что Корнуолл — это далеко, на самом краю Англии. Место, где, по легендам, живут феи и заблудшие души. Она надеялась, что его предчувствия ошибочны, что он вернётся, и они вместе найдут то самое место, где музыка звучит громче моторов.

Она попыталась играть. Скрипка легла в руки, как родная, но звуки, которые она издавала, были тусклыми и безжизненными. Мелодия, которую она начала с Джулианом, не хотела завершаться. Она была разорвана, как телеграмма на полу станции. Эвелин чувствовала себя частью незаконченной симфонии.

— Тебе нужно есть, Эвелин, — сказала ей пожилая соседка, миссис Доусон, заглянувшая в дверь. — Ты бледная, как призрак. И прекрати мучить эту скрипку, дитя. Пусть хоть музыка отдохнет.

Эвелин не слушала. Она просто продолжала играть, пытаясь найти тот самый резонанс, о котором Джулиан говорил в своем письме. Но его не было. Комната была глуха, а её сердце — замуровано.

В один из дней, когда Блиц был особенно жесток, и весь город содрогался от взрывов, Эвелин спустилась в бомбоубежище под домом. Там, в тесном, плохо освещенном пространстве, собрались все жильцы. Дети плакали, женщины шептались, мужчины курили.

Она достала скрипку. Её пальцы дрожали.

— Сыграй что-нибудь, милая, — попросила миссис Доусон. — Хоть что-нибудь. Чтобы не так страшно было.

Эвелин посмотрела на дрожащие лица, на остекленевшие от страха глаза. И тогда она сыграла. Она не играла Баха. Она не играла мелодию Джулиана. Она играла импровизацию — печальную, но сильную. Это была музыка о Лондоне, который отказывался умирать. Музыка о людях, которые держались за руки, чтобы не дать разрушить себя страху.

Её скрипка плакала и пела, и в какой-то момент голоса детей стихли, а мужчины потушили сигареты. Все слушали. И Эвелин впервые почувствовала, что её музыка нужна. Нужна здесь и сейчас. Она нашла свой резонанс не в тайном зале под Корнуоллом, а в сыром, пыльном убежище, среди живых, дрожащих сердец.

Когда налет закончился, и люди стали выбираться наружу, миссис Доусон подошла к ней и сжала её руку.

— Это было прекрасно, дитя. Ты заставила нас забыть, хоть на миг, где мы.

Эвелин улыбнулась. Она поняла. Музыка Джулиана была о надежде. Её музыка — о выживании. И эти две мелодии должны были соединиться.

С тех пор она начала играть в убежищах. Она играла в госпиталях для раненых солдат, в столовых для рабочих, которые строили самолеты, в церквях, где молились за победу. Её скрипка стала голосом города. Она не искала славы. Она искала тот самый резонанс, который соединял её с Джулианом, где бы он ни был.

Она стала известна как «Скрипачка Блица». Люди узнавали её на улицах и благодарили. И в каждом их слове она слышала эхо его голоса: «Играй, даже если кажется, что тебя никто не слышит».

***

Настоящее время

Лондон встретил Мию и Дэниела привычным шумом и многолюдством. Это был совсем другой город, чем тот, что знала Эвелин — блестящий, современный, без шрамов от бомб, но всё такой же вечно спешащий. Они шли по Пикадилли, и Мия пыталась представить, как здесь, на этих самых улицах, Эвелин шла к «Скорлупе», сжимая футляр со скрипкой.

Адрес старой нотариальной конторы привел их в обветшалое здание в переулке недалеко от Холборна. Вывеска «Гарднер и сыновья» была полустерта временем, а двери скрипели, словно в фильме ужасов.

Их встретил пожилой джентльмен в твидовом пиджаке, чьи очки сидели на самом кончике носа. Он представился мистером Гарднером-младшим, наследником основателя фирмы.

— Вэнс? — он покачал головой, пролистывая пыльные гроссбухи. — Было такое имя. Миссис Эвелин Вэнс. Очень интересное дело, я помню, отец о ней часто упоминал. Она была известной скрипачкой во время войны, «Скрипачка Блица», как её называли.

— Что вы знаете о ней? — спросила Мия, чувствуя, как внутри нарастает волнение.

— Что ж, — мистер Гарднер достал толстую, пожелтевшую папку из сейфа. — После войны она подала иск против семьи Бомонтов.

Мия и Дэниел переглянулись.

— Иск? — переспросил Дэниел. — На каком основании?

— На основании брачного договора.

Наступила тишина. Мия почувствовала, как её сердце пропустило удар.

— Джулиан и Эвелин... они были женаты?

— Похоже на то, — мистер Гарднер открыл папку. — Вот копия свидетельства о браке. Заключен в Корнуолле, в местной часовне, за день до его последнего вылета. Обоим было по двадцать три года.

Мия не могла поверить своим глазам. Они не просто встречались. Они поженились. Это означало, что Эвелин не была просто «военным романом». Она была женой. Официальной.