Эйра — Та, что поёт Пламя

Глава 1: Жизнь семейная не так сладка

Вы когда-нибудь задумывались о том, что ваша жизнь в один момент может измениться так, что вы перестанете узнавать в ней самого себя? Могли бы вы представить, что окунетесь в мир тайн и секретов, вам неподвластных? Я – нет. До того самого дня, когда привычная картинка треснула по швам, оставив лишь острые осколки того, что я раньше называла своей жизнью. И как же в этом всем не потерять самого главного – себя? Справлюсь ли я...

Начну с банальности – я ненавижу церемонии. Поэтому просто: здравствуйте. Или нет. Какая разница. Я – Марта. Просто Марта.
Самая обычная семнадцатилетняя школьница с мечтами и целями, которые теперь похожи на битые витрины – смотреть страшно, а убирать бесполезно. Ровно семнадцать лет назад моя мама подарила миру девочку и нарекла её этим странным, старомодным именем. Марта. Оно всегда казалось мне чужеродным, как тесное платье из прошлой жизни, которое уже никогда не надеть.

Единственная тёплая точка отсчета в моей личной вселенной – мой брат Оливер. Я полюбила его всем сердцем ещё тогда, когда он был просто тёплым комочком в пелёнках. Наша связь – не просто родственная. Это что-то глубже, на уровне нервов и тихого дыхания по ночам в смежных комнатах. Я растила его почти как сына – кормила с ложки кашей, читала на ночь сказки, а позже – объясняла дроби и защищала от дворовых хулиганов. На то были свои, недетские, обстоятельства.

До шести лет я свято верила в сказку про «дружную семью». Мир пах тогда папой после работы (запахом улицы, мороза и чуть уловимым табаком), мамиными сырниками по воскресеньям и общим смехом перед телевизором. Но взросление – это необратимая болезнь зрения. Ты начинаешь видеть трещины. Сначала — мелкие, почти невидимые. Потом – глубокие, как пропасти.

Виновником нашей общей ломки стал он. Мой отец. Вернее, человек, носивший это звание. Его настоящей семьёй были не мы, а роскошные незнакомки с запахом дорогого парфюма, звон льда в бокале за сорок долларов и приглушенный гул ночных клубов. Он растворялся в этой жизни, как сахар в виски, оставляя после себя лишь горьковатое послевкусие разочарования. Я не злюсь на него. Жалко слабых. Слабых духом, тех, кто гонится за сиюминутным огнём, боясь остаться наедине с тишиной и ответственностью.

Не знаю, как мама выносила это годами. Она не просто закрывала глаза – она будто замуровала себя внутри собственного терпения. Её молчание было громче любых скандалов. Иногда я ловила её взгляд – потухший, устремлённый в никуда, в окно, за которым текла чужая жизнь. В детстве это зрелище выжигало во мне жалость. Потом жалость превратилась в уголь, а уголь – в холодный, беззвучный гнев. Почему она выбрала роль жертвы? Почему позволила ему вытеснить её собственное «я» на задворки собственной жизни? Ответов не было. Только тихий скрежет зубов по ночам из-за стенки и её уход в себя – то в работу, то в тот непробиваемый кокон скорби, куда мне не было доступа. Она боялась, что я обожгусь. И она была права. Огонь её несчастья был уже слишком близко.

Но что же стало той самой последней каплей, что переполнило чашу её бесконечного терпения? Ирония судьбы, да и только. Оказалось, наш дорогой папаша был не просто гулякой. Он был архитектором двойной жизни. Где-то в параллельной реальности существовала другая женщина, другой дом, возможно, другие дети. Когда мама узнала об этом, в ней произошло нечто необъяснимое. Не истерика, не слёзы. В её глазах, тех самых потухших, проскочила искра. Не надежды – нет. Искра чистой, неразбавленной ярости. Ярости, которая наконец-то пробила броню её апатии. Что это были за оковы? Любовь? Привычка? Страх одиночества? Или просто иллюзия, что сломанное можно бесконечно склеивать?

Так или иначе, я рада. Рада этому взрыву. Не хочу больше видеть его тень в нашем доме, не хочу слышать фальшивые обещания по телефону. Но... есть одно «но». Этот дом. Эти стены, которые помнят мои детские шаги, следы от карандаша на косяке, отмечавшие мой рост, призрачный запах яблочного пирога, который давно уже не пекут. Здесь было не сладко. Здесь было горько, трудно, обидно. Но это – моя биография, написанная не на бумаге, а на шероховатых обоях и скрипящих половицах. И покидать её страшно. Неизвестность пугает больше, чем привычный ад. Умом понимаешь, что выживешь. А сердце... сердце бьётся, как перепуганная птица в клетке.

Оливер... Мой солнечный мальчик. Новость о разводе он воспринял как предательство вселенского масштаба. Он, странным образом, идеализировал отца, создал его воздушный образ из редких звонков и подарков «на откуп». Нехватка породила не пустоту, а болезненную, удушающую привязанность. Теперь он замкнулся. Его смех, безудержный, заразительный, будто украли. Вместо него – тишина и взгляд куда-то внутрь себя, куда мне, с моей неуклюжей сестринской любовью, не дотянуться. Знаменитый психолог, Эшли Пилипс, развела руками: «Дайте время». Время. Универсальная валюта, которую мы все непрерывно тратим, даже не зная, хватит ли её на исцеление.

Но я верю. Верю, что однажды он поймёт. Что нам всем будет лучше. Это должна быть правда. Иначе... иначе просто нет смысла делать этот шаг в неизвестность, держа за руку своего брата и ведя за собой маму, в чьих глазах искра ярости уже начинает мерцать, уступая место новому, пока неясному свету.