Экстрасенс для мафии

Глава 13

Воздух в моей комнате казался густым и звенящим, будто заряженным невидимой энергией предстоящей встречи. Записка Тони лежала на туалетном столике, разглаженная моими пальцами до идеальной гладкости, его слова — «Твой Т.» — жгли сознание, вытесняя все тревоги.

Казалось, сам воздух в спальне изменился с ее появлением – он стал плотнее, слаще, в нем витал пряный запах надежды и опасного ожидания. Я ловила себя на том, что постоянно бросаю взгляд на этот клочок бумаги, как будто боялась, что он исчезнет, растворится, окажется лишь сном, наваждением, порожденным моим измученным одиночеством сердцем.

Но нет, он был настоящим. Чернила слегка отпечатались на сгибах, а на кончиках пальцев оставался едва уловимый, но неузнаваемый запах его кожи, его одеколона, его мира. Сегодня вечером все изменится. Мы поговорим. Я найду в себе силы сказать ему больше. Или, по крайне мере, найду способ, нужные слова, правильный взгляд, чтобы заставить его поверить. Поверить мне, а не фактам, которых не существовало. Поверить сердцем, как учила Эсмеральда.

Волнение, похожее на легкое опьянение, заставляло мои руки слегка подрагивать, когда я поворачивала краны, наполняя ванну. Вода, горячая, почти обжигающая, била струей, наполняя комнату паром и шумом.

Я капнула в нее масла лаванды и иланг-иланга, которое Мадам Эсмеральда называла «успокаивающим душу и обостряющим чувства». Пар, насыщенный цветочным, пьянящим ароматом, поднимался к потолку, запотевая зеркала, скрывая мое отражение, будто давая мне отсрочку, возможность отложить момент, когда мне придется посмотреть в глаза той, что собирается на это свидание.

Я медленно погрузилась в воду, и тепло растекалось по уставшим, зажатым за день мышцам, смывая не только городскую пыль и пот, но и остатки утреннего напряжения, горечь невысказанных слов, тяжелый осадок от той сцены на кухне.

Я закрыла глаза, позволяя горячей воде забрать все это, и в освободившемся пространстве мысленно возникло его лицо. Его темные, пронзительные глаза, в которых читалась не только жесткость, но и та непонятная глубина, что манила и пугала одновременно. Его руки. Сильные, с длинными пальцами и четко очерченными суставами, на которых я уже успела изучить каждую венку.

Я представила их прикосновение – твердое, властное, но в то же время бесконечно нежное, когда он вел меня в танце, прижимал к себе, касался моего лица. И его шепот, горячий и влажный, прямо в ухо: «Смотри на меня. Я хочу видеть, как ты кончаешь».

По телу пробежала знакомая, сладкая дрожь, и я с силой провела жесткой мочалкой по коже, пытаясь отогнать нахлынувшие воспоминания, которые сейчас лишь отвлекали, мешали сосредоточиться, лишали трезвости мысли.

После ванны, вся розовая и распаренная, я обернулась в мягкий махровый халат и подошла к зеркалу, насухо вытерев его ладонью. Лицо в отражении было раскрасневшимся, глаза сияли неестественным, лихорадочным блеском – смесь страха, стыда и пьянящего предвкушения.

Я принялась за макияж с особой, почти хирургической тщательностью, будто от ровности стрелок и идеальности тона зависела не просто удача вечера, а вся моя будущая жизнь, все хрупкое счастье, что маячило где-то впереди, такое близкое и такое призрачное.

Тон за тоном, я наносила тональную основу, стараясь скрыть малейшие следы усталости под глазами. Пудра, чтобы лицо не блестело от волнения. Потом – глаза. Я подводила их угольной подводкой, выводила идеальные, чуть удлиненные к вискам стрелки, делая взгляд больше, выразительнее, загадочнее.

Тушь, слой за слоем, придавала ресницам объем и кукольную длину. На скулы я нанесла румяна нежного персикового оттенка, чтобы скрыть нервозную бледность и придать лицу живое, ожидающее выражение.

И наконец, помада… Я перебрала несколько небольших баночек, подаренных Эсмеральдой, и выбрала тот самый оттенок, что был на мне в тот вечер в баре, – дерзкий, насыщенный, красный, цвета спелого вина, цвета страсти и крови.

Когда я аккуратно нанесла ее, обводя контур губ, они будто сами сложились в загадочную, многообещающую полуулыбку. Я выглядела… соблазнительно. Опасно. И уверенно. Такой, какой он хотел меня видеть. Такой, какой я, возможно, хотела себя ощущать.

Потом настала очередь прически. Мои рыжие, непослушные, вечно вихрящиеся пряди, которые он, как я помнила, так любил запускать в них пальцы, ощущать их текстуру.

Я долго и безуспешно билась с ними, пытаясь уложить в элегантную, но слегка небрежную укладку, как у кинозвезд с немых черно-белых лент, которые я иногда видела в журналах. Плойки и бигуди не давали нужного эффекта, электричество в доме Эсмеральды было капризным, да и руки дрожали.

В итоге, с почти истеричным вздохом, я оставила их свободно спадать на плечи и спину, лишь слегка взбив у корней пальцами для объема, сбрызнув водой, чтобы усмирить самые озорные вихры. Выглядело это, как ни странно, хорошо. Естественно. Сексуально. Так, будто я вовсе не старалась.

Наконец, настал самый важный, почти священный ритуал – выбор платья. Я перебрала весь свой скудный, но подобранный с любовью гардероб, подаренный или сшитый на заказ Эсмеральдой. Все казалось не тем. Одно – слишком простым, домотканым, деревенским. Другое – слишком скромным, закрытым, напоминающим одежду горничной. Третье – слишком вызывающим, ярким, кричащим.

Я металась между ними, прикладывая к себе, вертясь перед зеркалом, пока от обилия образов и эмоций в глазах не потемнело.

В конце концов, почти наугад, я остановила свой выбор на платье глубокого, бархатного синего цвета, точь-в-точь как ночное небо над Новым Орлеаном в ясный вечер. Оно было сшито из мягкого, струящегося шелка, который нежно облегал фигуру, подчеркивая линию талии, изгиб бедер, но при этом не выглядел вульгарно или дешево.

Глубокий, но не безвкусный вырез на спине, доходивший до самой талии, добавлял дерзости и шика. В нем я чувствовала себя одновременно загадочной незнакомкой, женщиной-вамп с постеров, и той самой Агатой, которая, стиснув зубы, готова была бороться за свое призрачное, опасное счастье. Это платье было моими доспехами и моим знаменем одновременно.