Экстрасенс для мафии

Глава 14

Сознание возвращалось не мгновенным щелчком, а медленными, ленивыми волнами. Каждая новая волна накатывала на остатки забытья, принося с собой все более острый и мучительный слой осознания. Это было похоже на то, как проступает изображение на промокшей фотографии – сначала смутные пятна, потом очертания, и наконец, вся картина во всей ее ужасающей четкости.

Первой вернулось обоняние, выдернув меня из небытия самым примитивным и безотказным крюком – запахом. Сладковатый, тошнотворный, густой аромат разложения, висящий в воздухе невидимой, липкой пеленой. В нем угадывалось что-то органическое, что-то когда-то живое, что теперь медленно, но верно возвращалось в прах где-то в углу этого забвения.

Он смешивался с едким запахом ржавого металла, будто от старых, проржавевших насквозь механизмов, и пыли – не обычной домашней, а вековой, бетонной пыли, состоящей из мельчайших частиц распада.

Потом до меня донеслись звуки. Тишина здесь не была абсолютной. Она была живой, наполненной своими собственными, пугающими голосами. Где-то в темноте, с размеренностью метронома, падали капли воды. Не звонкие, как в роднике, а глухие, тяжелые, будто капли конденсировавшегося отчаяния. Каждая из них с тихим щелчком разбивалась о бетонный пол, и ее эхо, короткое и резкое, отражалось от голых стен, подхватывалось и множилось в лабиринте пустых помещений, создавая жутковатую, монотонную симфонию заброшенности.

И наконец, когда слух и обоняние сформировали достаточно жуткую картину, пришла очередь тактильных ощущений – всеобъемлющая, пульсирующая боль. Она не имела конкретного источника, не была просто болью в виске или сломанном ребре. Она исходила сразу отовсюду – из каждой мышцы, каждого сустава, каждой поры. Это был фон, новая реальность моего тела, низкочастотный гул страдания, на который теперь были наложены все остальные чувства.

Я медленно, с огромным усилием, разлепила ресницы, склеенные запекшейся кровью и слезами. Реальность, уже начавшая проступать в моем сознании, обрушилась на меня с новой, сокрушительной силой. Высокие, до самого потолка, стены из грубого, нешлифованного бетона, испещренные трещинами, словно морщинами на лице древнего великана. Кое-где на них проступали расплывчатые пятна сырости, темные и мшистые, как старая плесень на хлебе. Под самым потолком, в рядах, недоступных для руки, зияли маленькие, грязные оконца, перечеркнутые толстыми железными прутьями решеток. Стекло, если оно там еще было, было настолько покрыто вековой грязью, что сквозь него не пробивалось ни луча дневного света – только мутный, умирающий сумрак.

Единственным источником освещения служила мерцающая керосиновая лампа, прибитая к стене. Ее огонек, неровный и трепещущий, отбрасывал на стены и пол длинные, прыгающие тени, которые изгибались и корчились, как души грешников в аду. И в центре этого ада, этого воплощения индустриального забвения, была я – прикованная к невероятно тяжелому, грубо сколоченному деревянному стулу, который врос ножками в бетонный пол, словно древний дуб в землю.

Но больше всего, больше даже чем окружающий меня ужас, меня поразило мое собственное тело. Платье. То самое, шёлковое, цвета самого глубокого ночного неба, усыпанное мелкими, словно звезды, блестками. Платье, в котором я несколько часов назад наряжалась для свидания с Тони, замирая от сладкого предвкушения, крутясь перед зеркалом и ловя на себе его восторженный взгляд. Теперь оно висело на мне лохмотьями.

Нежная ткань была разорвана в нескольких местах, и сквозь эти кровавые разрывы проступали синяки – всевозможных оттенков фиолетового, грязно-желтого, багрового, словно кто-то использовал мое тело в качестве палитры для изображения собственной жестокости. Лицо распухло и онемело, правая губа была разбита и запеклась кровью, а из носа тонкой струйкой сочилась алая влага, которую я была не в силах остановить.

И самое страшное осознание пришло ко мне не сразу – я уже была избита. Боль была не острой, как от свежего удара, а глубокой, ноющей. Значит, я приходила в сознание не в первый раз. Значит, этот кошмар уже имел свою, скрытую от меня теперь историю.

— Проснулась, принцесса, — скрипучий, словно ржавые петли, голос заставил меня вздрогнуть.

Из теней появился он. Винсент Марчелли. Его бледное лицо с мешками под глазами искажала ухмылка. Шрам на щеке казался живым существом, извивавшимся при каждом его движении. А глаза горели нездоровым, лихорадочным блеском.

— Где я? — мой голос прозвучал хрипло и слабо.

— В моей мастерской, — он медленно приблизился и усмехнулся. — Здесь я привожу вид каждого посетителя в соответствии с его натурой... так сказать оставляю внешние намеки на внутренние изъяны.

Он остановился в паре шагов, изучая меня с откровенным удовольствием, его глаза не просто раздевали меня – они разделывали.

— Знаешь, почему меня называют Мясником? — его голос стал тише, интимнее. — Не потому, что я работаю с мясом. А потому, что я умею находить самые чувствительные места... и нажимать на них.

Я попыталась вызвать магию, сосредоточиться на энергии, но страх сковывал сильнее железных оков. Кулона на шее не было.Какая же идиотка, не послушала Эсмеральду, за что поплатилась...

— Тони... — прошептала я.

Винсент громко рассмеялся. Смех был противным, скрипучим.

— Мой дорогой брат? О, он обязательно придёт. И найдёт тебя... в таком состоянии, что сам пожелает тебе смерти.

Он сделал круг вокруг меня, его взгляд был тяжёлым, осязаемым.

— Он всегда был слабее меня, — продолжил Винсент. — Слишком мягкий. Слишком... человечный. А в нашем мире это смертный приговор.

Он внезапно резко дёрнул за волосы, запрокинув мою голову назад. Боль пронзила шею.

— Тони, тони, тони… его я знаю как облупленного, но меня смущает не он, а ты... ты вообще не отсюда. Призрак. Никто.

Его пальцы скользнули по моей щеке. Прикосновение было леденящим, отвратительным.

— Расскажи мне, что ты такое, что за существо. Откуда пришла и зачем. Как ты заставляешь моего брата терять голову, а? Ой, Агата такая, Агата сякая. Нахуй Агату, нахуй тебя, ты не заберешься в мою голову, сука. А вот я в твою заберусь. Ха-ха-ха!