Экзамен для эмпата

Глава 49. Сладкая домашняя жизнь

Шагая за Ласом в его чудной портал, меньше всего Джина ожидала выпасть из него в отчем доме. Всё здесь было до боли знакомо – вот очаг и кресло-качалка, в котором бабушка так любила рассказывать свои сказки внучкам, вот её соломенное опахало, которое теперь забрала себе старшая сестра Марж, вот уродливая статуэтка на полке – какой-то младенец с флейтой. Папаша давным-давно купил её за баснословные деньжищи, и с тех пор она пылилась повыше, чтобы любимые чада не добрались, и жена случайно не избавилась от эдакого монстра, смахнув статуэтку вместе с пылью. Все в доме знали, что папаша надеялся её перепродать как удивительную редкость, но ценителей искусства не нашлось. Маленькая Джина часто представляла чудовищ в сказках именно с таким лицом, и теперь эта рожа смотрела на неё свысока своими выпуклыми пустыми глазами и нахально улыбалась, не предвещая ничего хорошего. А в ладони у Джины была зажата та самая ласова бляшка-ключ к его тропе.

– Матх, – прошептала Джина, страшась обернуться. Она могла бы счесть, что всё это ей пригрезилось: и дом, и даже бабушкино кресло. Мало ли способов улететь в мир видений и снов, а уж с магией несть им числа! – но статуэтка просто не могла быть игрой воображения. Созерцать это чудовище Джина не стала бы даже в кошмарах.

Известной с детства мелодией проскрипели ступеньки. Лестница на второй этаж была предметом особой папашиной гордости: деревянная – как богато, как дорого, а какой звук! Это вам не каменные ступени в домах бедняков. Лестницу не чинили годами – чтобы скрипела погромче и соседи слышали. Джина безошибочно определила очерёдность: протяжно взвизгнула пятая ступенька, тонко пискнула седьмая, натужно простонала под грузным телом восьмая. Шла матушка.

– Лентяйка Штефина, ай ли ты не должна скрести посуду? – грозно проговорила она, и Джина не сдержала улыбки. Штефина работала помощницей в их доме, сколько Джина помнила, и каждый день проявляла чудеса хитрости, находя себе сколь угодно полезное дело, лишь бы не прикасаться к грязным сковородкам.

– Ай же кто тут? – засомневалась матушка, замедляя шаг.

Младенец с полки как будто подмигнул. Джина припрятала бляшку в одну из сумочек на поясе и повернулась лицом к неизбежному, рассудив, что признать со спины родную дочь в незнакомой школьной форме непросто, тем более – о ужас! – в штанах. Лучше выдать себя сразу, пока матушке не подвернулось под руку что-нибудь потяжелее корзины для белья.

Джина обернулась вовремя. Не успели с её губ сорваться слова приветствия, как из изумлённо опустившейся руки матери выпал кувшин и разлетелся на осколки.

“Ой ли славненько ей же не об мою голову”, – подумала Джина, через секунду утопая в материнских слезах, задыхаясь в объятиях и едва разбирая слова радости, слившиеся в сплошной речитатив.

От матушки пахло ванилью, гвоздикой и детскими воспоминаниями. Джина растаяла и поняла, что скучала больше, чем готова была себе признаться. Ей не хотелось жить в этом доме, но мама была мамой. Она пекла лучшие в мире медовые лепёшки, и ничто не могло отменить того факта, что, когда тебе пять, её поцелуи самые целебные, а когда четырнадцать, мамины объятия самые утешающие, и пытаться разом выкинуть всё это из сердца в семнадцать бесполезно. Папаша, впрочем, всегда уверял, что Джину пороть нужно было больше, а не нежности разводить.

На матушкины возгласы сбежался весь дом – Штефина, конечно, оказалась первой, потом рядом обнаружилось рябое лицо Марж – старшая сестра не спешила рыдать от счастья, и Джина скорчила ей в ответ рожицу, а там и младшая Лика прибежала – красотка даже на пожар бы явилась причёсанной и надухарённой. В скором времени и папаша показался – крякнул в густые усы при виде беглянки, да потуже затянул на пузе пояс халата. За то время, что Джина его не видела, пузо стало больше, а халат появился новый – синий с вышитыми серебряными змеями.

Ошарашенная Джина дала себя обнять, усадить за большой семейный стол, накормить густым супом с лапшой из баранины – она чуть не заплакала от того, сколько мяса там лежало. А уж половину блюда со сладостями Джина в одиночку опустошила, а как ещё под разговоры? На вопросы отвечала как могла честно – училась в школе на краю мира, ей ли зато бесплатно, ай же ещё и деньжат подкинут за успехи. Нэй, пока денег у неё нет, ей так и оказалась она тут случайно. В родной дом занесло непонятной магией – с кем не бывает! – а не потому что выгнали.

Семья охала и утешала Джину по-своему. Матушка подложила ещё пахлавы. Папаша сказал, что Джину надо бы выпороть, а школа только во вред – за учёных девок женихи выкуп меньше дают. Марж косилась хмуро и зло – её шестнадцать уже четыре года как прошли, а очереди из женихов всё не было – даже неучёную, но рябую никто не спешил забирать из девок. Эшиды верили, что рябое лицо – это оттого, что ведьма недобро посмотрела и беды накликала. Ей же кому чужая беда в доме нужна? Своей хватает. К несчастью, Марж от природы отличалась ещё и худобой, так что шансов не было. Худая, значит, больная, нэй ли? Ей же у богатого человека может быть худая дочь?

Младшая Лика ничего не говорила и на Джину почти не смотрела. Возможно, исчезновение сестры осенью и внезапное появление в середине лета вообще осталось ею незамеченным. Она и сейчас поднялась, чтобы унести опустевшее блюдо со сладостями, да так и замерла, залюбовавшись собственным отражением в его блестящей поверхности. До её шестнадцати оставалось совсем немного, и говорить Лика могла только о том, сколько баранов за неё предложат на невестиных торгах.

Джина отметила, что ничего тут не поменялось. Лика по-прежнему любила только себя и внимание от поклонников, Марж по-прежнему бесилась, папаша спал и видел, как бы сплавить всех дочерей замуж да подороже, а матушка вздыхала и бранилась на Штефину.