Эльдер 3. Древняя кровь

Глава 1. «Пока город спит»

Побег всегда выглядит трусостью — если смотреть на него из тёплой комнаты, где у тебя есть имя, документы и стены, которые тебя защищают.

У нас с сестрой не было ничего из этого.

Мы выехали из Ардена после полуночи, когда город уже затих и погрузился в тяжёлый сон. Улицы стали похожи на коридоры чужого дома, где любая половица может скрипнуть и выдать тебя тем, кто не спит по долгу службы или просто от скуки. Холодный сырой воздух пропитывал нас запахом камня и ночной пыли, а впереди тянулась тёмная и пустая дорога.

Юнона шла рядом, укутанная в шерстяной плащ, словно в кокон защиты. Это выглядело так уютно и надёжно, что мне вдруг отчаянно захотелось последовать её примеру — завернуться в мягкий шарф, скрываясь от любопытных взглядов, чтобы никто не спрашивал, кто я, откуда и почему снова бегу.

Дуб шёл вперёд уверенно, будто его такие вещи не заботили вовсе. Он не оглядывался каждую минуту, не проверял, есть ли за нами погоня. Он просто держал темп. Именно этого мне сейчас не хватало больше всего: простой, надёжной опоры, которая ведёт вперёд, несмотря ни на что.

Лиам держался чуть сбоку — вроде с нами, но ещё до конца не решил, кто мы ему. Иногда я ловила на себе его взгляд — короткий, оценивающий, слишком внимательный для молодого попутчика и слишком изучающий для беглеца. Он смотрел на меня так, словно в голове у него уже есть список вопросов, и он только выбирает, с какого начать.

Я делала вид, что не замечаю этого. Попытка затеять разговор сейчас обернулась бы потерей драгоценного времени, а каждая секунда могла решить всё.

Мы миновали последнюю заставу города, где стража ещё смотрела за порядком, и вышли туда, где заканчивались чужие правила и начиналась непредсказуемая дорога. За спиной остались башни, камень и уверенность, что, если что — можно вернуться, постучаться, объяснить и тебе помогут.

Но возвращаться было некуда, объяснять — нечего.

Вся наша биография была шита белыми нитками. И если бы кто-то решил разобраться и докопаться до правды, то правды там было бы ровно столько же, сколько в зеркальном отражении: смотришь — вроде картина цельная, даже убедительная, протяни руку — и пальцы утыкаются в холодную плоскость, за которой ничего нет. Надавишь чуть сильнее — стекло треснет, и наши новые имена осыплются на землю бесполезными осколками.

Виконт Адонийский — род. Фамилия. Власть. Его люди готовы вцепиться в горло любому, кто станет мешать. А его слово весит больше, чем моя жизнь, потому что в этом мире, да и в любом другом, вес жизни измеряют не тем, что ты чувствуешь, а тем, кто за тобой стоит.

За мной не стоял никто.

Я даже не знала, есть ли у меня в этом мире родные. Есть ли у тела, в котором я теперь существую, семья? И если есть — кто они: те, кто любит, или те, кто ненавидит? Я помнила только лес, её смерть, кровавые разводы на ткани и дрожь уже в моих руках. Дальше — только пустота, возникающая каждый раз, когда я пыталась вспомнить её прошлое.

Но даже этого было достаточно, чтобы понять: с такими тайнами не идут к законникам. С такими тайнами бегут.

Я шла и повторяла это про себя, как заклинание, чтобы не развернуться, не начать придумывать справедливость, где её нет, и не заставить себя верить, что, если расскажу правду, меня поймут и помогут.

Такое могло случиться только в сказке — в той, что мы верим в детстве: красивой, согревающей, полной чудес. Взрослые сказки другие: в них за правду платят, и не всегда тем, что готовы отдать.

Дуб остановился у развилки, выждал секунду, прислушиваясь, и махнул рукой вправо, туда, где дорога уходила в низину, скрываясь между деревьями. Я по привычке оглянулась — не на город, а на пустоту за спиной, словно там могло стоять какое-то окончательное решение.

В Ардене мы пробыли четыре дня, и первые три получились почти человеческими: тёплая крыша, вкусная еда, сон на мягком матрасе, неспешные прогулки. Я чуть было не позволила себе расслабиться. Почти поверила, что побег удался, что я действительно смогла уйти. На время мир стал светлее, безопаснее…

И вот ровно в этот момент жизнь решила напомнить, что она умеет выбирать время.

Самое смешное — и, конечно же, самое обидное — что я помогла этой встрече случиться. Я сама его окликнула на улице, сама потянула на себя внимание, сама подарила ту секунду, которой ему хватило. Если бы промолчала, возможно, мы бы прожили оставшиеся дни спокойно и ушли бы из Ардена, как люди приличные: без страхов, опасений и побегов среди ночи.

Но жалеть можно, когда у тебя есть время. Поэтому я просто кивнула Дубу, перехватила взгляд Юноны и пошла туда, куда он указал, а за ближайшими деревьями мы наконец сели в сёдла и двинулись дальше небыстрым шагом, потому что в ночной низине даже самый молодой конь предпочитает смотреть под копыта.

Я наклонилась к шее Чернявки и погладила её под гривой.

— Ну что, девочка… опять в путь.

Лошадь фыркнула. Мне показалось — одобрительно. Улыбнувшись, легко похлопала кобылку по шее.

— Хоть кто-то этому рад.

Но мне было не до радости — внутри зрело предчувствие.

Оно было неприятное, как заноза под ногтем: вроде бы мелочь, а спрятаться от неё всё равно не получается, потому что она остаётся с тобой, пока не вытащишь. Но я отмахнулась: ни время, ни место. Второй побег за короткий срок делает нервной даже самую упрямую женщину. Поэтому просто затолкала это предчувствие поглубже, туда, где оно могло сидеть тихо и не мешать мне делать единственное, что сейчас имело смысл — идти вперёд.

Мы ехали в тишине, держась низины. Наши кони, привычные к ночным переходам, ступали без колебаний, будто видели дорогу не хуже, чем днём. По плану требовалось идти осторожно до рассвета, пока город спит, а потом быстро уйти так далеко, чтобы утренние крики про облаву остались звуком внутри стен Ардена.

К рассвету небо едва заметно посветлело, и мы свернули к невысокому склону и редким елям. Дуб коротко показал: остановка. Полчаса — напоить лошадей, перехватить хлеба, проверить седло и ремни, и снова вперёд.