Элдраданская Нить

Пролог

Надвигался сезон Процветания, и сам воздух Элдрадана, казалось, стал гуще и слаще от ожидаемого изобилия. В плиорском графстве Мигос, где старые лиственные леса веками хранили свои тайны и пели шепотом ветра, природа совершала свой ежегодный, медленный, но неумолимый переворот.

Зелень, еще недавно казавшаяся бледной после долгого сна, теперь обретала глубокую, почти чернильную насыщенность. Солнечный свет, пробиваясь сквозь густые кроны дубов и кленов, ложился на лесную подстилку мозаикой золотых пятен, которые, впрочем, тут же тонули в бархатной тени.

Тропы, извивающиеся между корнями, чьи узловатые выступы напоминали скелеты древних зверей, были устланы мягким мхом. В этом сумраке, где дневной свет казался лишь воспоминанием, расцветали растения, чья красота была столь же пленительна, сколь иногда и обманчива.

Среди них выделялись вьющиеся лозы сиреневого ветерка. Эти цветы, подобно крохотным звездам, обрамленным лавандовыми лепестками с белой сердцевиной и закрученными кончиками, хранили свою красоту в великой скромности. Они раскрывались лишь тогда, когда окружающее пространство было пустынно – стоило живому существу приблизиться, как лепестки мгновенно сворачивались в тугие, зеленые бутоны, словно боясь чужого взгляда. И только когда мимо проносился долгожданный ветерок, омывая пыльники этих цветков, роща наполнялась их тончайшим ароматом.

Но куда более странные и настораживающие чудеса таились в самой гуще, там, где земля оставалась темной, а свет едва проникал сквозь навес ветвей. Здесь, в сырой почве, где корни деревьев сплетались в неразличимые узлы, поднималось растение, достойное пера самого мрачного летописца. Змеиные лилии, – так называли их местные, – являли миру необычайное зрелище. Из плотного ложа широких, темно-зеленых листьев вырастали три, а иногда и более, толстых, похожих на змей стеблей, увенчанных чашечками бледно-розовых цветков. Казалось, что поникшие головки бутонов следят за путником, а сам цветок готов выдохнуть ядовитую пыльцу. Как говорят, природа, творя красоту, будто не могла удержаться от добавления нотки грозного, дикого озорства.

Лес Мигоса был живым, дышащим организмом, и его здоровье зависело от невидимых, усердных тружеников. Среди коры старых деревьев и под ней сновали древотелы – жуки, чьи хитиновые панцири отливали старой медью и изумрудом. Эти неутомимые архитекторы леса не просто поедали гниль, но вели с деревьями нечто вроде тайного договора: они выгрызали больные ткани, очищая сердцевину от тлена, а взамен получали смолистые соки и защиту. Их непрерывное шуршание, похожее на далекий, сухой шелест пергамента, служило лесу своеобразным ритмом, гимном долговечности.

В более открытых местах, где солнечные блики ломались на влажной листве, можно было заметить и более привычных обитателей Элдрадана: серые спинки лесных кроликов мелькали в подлеске, лисы с огненно-рыжими хвостами настороженно обходили границы своих владений, а юные вепри с полосатой шерстью неуклюже рылись в земле в поисках корешков.

Но вся эта мирная суета меркла перед возможной встречей с истинным хранителем этих зарослей – лесным муфлоном. Этот зверь, что достигает в плечах высоты полутора человеческих ростов, казался явлением из забытой эпохи. Его шерсть, густая и шелковистая, несет в себе оттенок чистого, расплавленного золота, которое не тускнеет даже в самой глубокой тени.

Морду его украшает струящаяся борода, белизной не уступающая первому снегу, она ниспадает до самой могучей груди. Над выглядывающими из-под лохматых бровей пронзительными, коричневыми глазами, полными мудрости веков, изогнутыми дугами поднимаются рога, огромные и величественные. Говорят, что достаточно прикоснуться к его бархатному рогу, чтобы исцелить любую язву и изгнать застарелую хворь. И муфлон иногда даже позволяет людям приближаться к себе, ведь этот одинокий травоядный гигант добр, но его благородный нрав соседствует с осторожностью – он всегда ищет уединения, питаясь сочной зеленью где-то в глуши.

В этот самый час, когда лес Мигоса купался в золотисто-зеленом полумраке, а муфлон, подобный солнечному видению, тихо пасся у корней древнего бука, на сцену вклинился совсем другой, более суетливый и звонкий элемент.

Среди густых зарослей, где листва была влажной от недавней росы, перед пышным кустом остановился Лириан Рапсод, облаченный в свой неизменный зеленый камзол и небольшую шапочку с выступающим пером. Глаза его, острые, как у хищной птицы, но сейчас горящие чистым любопытством, были прикованы к грозди ягод. Они были цвета бирюзы, полупрозрачные, словно капли застывшего неба, и поблескивали так маняще, что не заметить их было просто невозможно.

– Ах, какое диво! – прошептал эльф, инстинктивно поправляя перекинутую через плечо сумку. – Я, кажется, не заносил эту причуду в свой список. Несомненно, это источник новой, невиданной гармонии!

Не раздумывая о том, насколько опасно употреблять неизвестные лесные плоды, Лириан сорвал несколько блестящих ягод, не преминув заметить: «Повторяющий старые куплеты – всего лишь тень певца. Истинное вдохновение ждет там, где ноты еще не были сотканы».

Он поднес их к губам, наслаждаясь моментом ожидания, когда новый вкус должен был родиться на языке. Сначала он бережно разжевал одну ягоду, стараясь уловить ее сущность, будто настраивая сложную струну. Но ожидаемая сладость или, быть может, землистая терпкость, обернулись чудовищным откровением.

Лицо юного эльфа мгновенно исказилось, а его аристократические черты сменились гримасой, невольно имитирующей вид гоблинского менестреля, получившего по голове. Резкая кислота пробила вкусовые рецепторы и, кажется, дошла до самого мозга, вызывая непроизвольную дрожь.