Эльф по вызову.

Глава 3.

Глава 3.

Где живёт ветер

Тишина сначала показалась неестественной. Такая плотная, что слышно, как в батареях лениво колышется горячая вода, как в стекле дрожит тончайшая ниточка света, как кошка, обиженно фыркнув на чужака, цокает когтями по паркету и уходит под диван — пережидать перемены. Алина сидела у окна, завернувшись в грубый шерстяной плед, и наблюдала, как город неспешно просыпается, вытягивая улицы, словно конечности после долгого сна.

За тонким стеклом падал редкий мартовский снег — хлопья, как размокшие конфетти, расползались на асфальте прозрачными звёздами. Воздух был светлый, звонкий, будто первая нота в пустом концертном зале. Лайрэн стоял рядом — почти не касаясь подоконника, чуть повернувшись к свету; тень от его плеч ложилась мягким облаком, и эта тень была прохладнее комнаты.

— Не знал, что вы умеете так долго молчать, — сказал он наконец, не нарушая тишину, а как будто вплетая в неё слова.

— Я просто наслаждаюсь тем, что никто не требует отчёта, — ответила Алина и усмехнулась. — В моём мире молчание — роскошь.

— Тогда я нарушу идиллию, — он приблизился на шаг; в воздухе еле слышно шелохнулось. — Почему вы боитесь весны?

Она посмотрела на своё отражение в стекле: знакомая упрямая линия подбородка, тени под глазами, волосы с медными искрами и тот самый румянец, который выдаёт и злость, и смущение. Отражение устало, но живо.

— Весна — это напоминание, что всё меняется, — сказала она. — А я… как видите, сижу на месте.

— Вы не сидите, — тихо возразил он. — Вы идёте против ветра. Иногда это кажется неподвижностью.

— Остроумно, — фыркнула Алина. — У ветров есть корпоративные курсы по поэзии?

— Не у всех, — он улыбнулся уголком губ. — Только у тех, кто задерживается дольше, чем положено.

В этом «дольше, чем положено» было что-то слишком человеческое, и она, чтобы не отвечать, поднялась, натянула пальто, замоталась в шарф.

— Прогуляемся, — сказала. — Хочу проверить, существует ли город без электричества и кофе.

— Я с вами.

---

Снег шёл лениво, как будто не решаясь остаться. Воздух пах холодом, хлебной коркой из ближайшей пекарни и чем-то новым — тонкой, едва уловимой ноткой сырости, от которой у Алины всегда чесались ладони: казалось, что мир вот-вот распакуют заново. Люди торопились, прятали лица в воротники; автобусы фыркали выхлопом; на перекрёстке кто-то ругался, пританцовывая от холода.

Рядом с Лайрэном воздух жил иначе: он был чистый, как ледяная вода из поилки в школе — та самая, из которой в детстве Алина пила, задерживая дыхание и слыша пульс в висках. Она поймала себя на том, что идёт ближе, чем нужно. Не потому что холодно. Потому что рядом с ним всё, что в голове обычно шумит, вдруг раскладывается по полочкам.

— Вы вмешиваетесь в погоду? — спросила она, щурясь на солнечный блик в лужице.

— Нет, — покачал он головой. — Я — её часть. Там, где слишком много лишних слов, ветер перестаёт слышать себя. Я просто убираю шум.

— У нас в офисе ураган, — отмахнулась Алина. — Пусть бы и там убрали шум. А то, кажется, меня скоро сдует с совещаний.

— У вас — буря, — спокойно уточнил он. — Но шторм иногда нужен, чтобы смыть старую пыль.

— И кого-то заодно, — буркнула она. — Особенно того, кто не умеет молчать о дедлайнах.

Он не успел ответить: навстречу, покачивая сумкой, шла соседка тётя Мила — короткая шуба «под горностая», маленькая собачка в свитере, взгляд, который прицельно отмечает всё, что можно пересказать в чате «Наш подъезд». Глаза соседки скользнули по Лайрэнову лицу и задержались — подозрительно светлые, слишком холодная красота для мартовского утра. Секунда — и тётя Мила, не сказав ни слова, кивнула Алине и очень быстро увела собачку в сторону.

— Видите? — Алина усмехнулась. — Взгляд «а это кто такой» засчитан. Добро пожаловать в реальность. Здесь так смотрят, когда ты пришёл без справки.

— Она почувствовала перемену воздуха, — сказал Лайрэн.

— Ох, началось. — Алина закатила глаза. — Если вы сейчас скажете, что люди — это барометры, я…

— Люди — это флюгеры, — серьёзно ответил он. — Иногда их крутит не туда, куда им хочется.

Она рассмеялась — неожиданно громко, искренне. Смех ей шёл: он стирал усталость с лица быстрее любого тонального крема.

---

Кафе на углу было почти пустым; стекло окна запотевало красивыми овальными пятнами — кто-то рисовал пальцем солнца и смешные рожицы. Они заняли столик у батареи; официантка принесла чай: жасминовый — ей, крепкий чёрный — ему.

— Без сахара? — переспросила она, как будто это было преступление.
— Без, — кивнул Лайрэн. — Сладость мешает услышать вкус.
— У него крестовый поход против сахара, — шепнула Алина. — На всякий.

Официантка понятия не имела, как реагировать на людей, обсуждающих вкус ветра и заговор сахара, поэтому вежливо улыбнулась и ушла. Алина, глядя ей вслед, тихо хихикнула, а потом повернулась к Лайрэну и поймала его взгляд: ровный, внимательный, будто он читает не лицо, а воздух около него.

— Вы всё время говорите загадками, — сказала она, капнув чай на блюдце, чтобы охладить.
— Прямые ответы перекрывают кислород воображению, — ответил он.
— А я привыкла к цифрам и договорам. У меня всё по пунктам.
— Тогда я стану пунктом ветра. Первым и последним, — он произнёс это так спокойно, что она невольно замолчала.

В тишине слышно было, как чайник где-то в недрах кухни вздыхает паром, как с улицы доносится скрип снега под чьими-то торопливыми шагами. Алина почувствовала, как сердце делает лишний удар — ещё один. Её раздражало, что рядом с этим существом из стихии она настолько… телесна. Слишком живо чувствует всё: собственные щеки, на которые ползёт жар, пальцы, рвущие пакетик чая ровно пополам, язык, который ищет слова и не находит.

— Перестаньте смотреть так, будто читаете меня вслух, — не выдержала она.
— Я читаю воздух между вами и мной, — мягко поправил он. — Он сейчас тоже румянец.