Эльфа и Вселенная

Часть II. Глава седьмая

Часть II, 

когда немного легче 

Глава седьмая 

Первое. Бессмыслие в форме пейзажа 

Дракон приподнялась на локтях. Она пролежала четыре часа шестнадцать минут, хоть и не знала об этом, у неё нет часов, на сухой земле, стараясь поспать, но сон, не в силах ужиться с тревогой, ушёл и от Фивы, и от тревоги, оставив их обеих. 

Солнце было столь же понимающе, сколь и сон, и дало Дракону щелбан по затылку, обкусало плечи и обгрызло нос своими шершавыми лучами. 

Дракон лежала одна. Посреди... ничего. Как ещё это можно назвать, кроме как «ничего»? Пустыня — бессмыслие в форме пейзажа. 

И это «ничего» клацало мелкими камнями-зубьями, кидалось песком и призывало солнце к наступлению. Это «ничего» — злобное, враждебное и мстительное — медленно топило Фиву в отчаянии, иногда доставая из него, давая ей подышать, и снова окуная обратно, как заправский мафиози. Только этот мафиози не уточнял, что ему от неё нужно. 

— Я не могу этого выносить, — говорила Дракон в первую минуту. — Я должна это вынести. — Говорила она во вторую.  

А в третью она тягостно молчала. 

Она хотела сдаться, вернуться, найти Нарциссу, извиниться, хотя извиняться, разумеется, не за что, запереться в городе, заколотить подъездную дверь, забаррикадироваться в своей квартире, закрыть двери, захлопнуть окна, заплатить за Интернет на десятилетие вперёд и больше никогда, никогда, никогда не пытаться куда-то уйти. 

Ради чего и зачем она ушла? 

В какую бы сторону Дракон ни шла — «ничего». Выжженность, сухость, уныние. Как много в этом «ничего», не правда ли? Какое тяжёлое это «ничего», медленное и тягучее. 

Зачем Фиве куда-то идти? Что толкает её вперёд — мысль об Эдеме где-то вдалеке, за поворотом? Но кто ей сказал, что лучшее место существует? Эта глупая, пустая надежда, мешает ей умереть прямо здесь, прямо сейчас, и больше ни о чём таком не беспокоиться во веки веков. 

Эта надежда отделяет её от свободы. 

Второе. Утята 

Прошлое. 

Нечто ударило меня в плечо, а нечто другое — в ногу, а нечто третье — по спине. Дребезг и грохот ворвались в мои уши, залезли в черепную коробку и попрыгали на моих мозгах как на батуте. Я схватилась за голову. 

Когда всё утряслось и мозги перестали болеть, а картинка двоиться, я открыла глаза. Сердце колотилось как у кролика... я не сразу поняла, в чём дело. Я явно не собиралась здесь оказываться. И, конечно, избиение меня в мои планы тоже не входило. 

Но кое-что я поняла сразу. Я находилась на кухне. 

Вокруг валялись кастрюли, кастрюльки, предположительно две разбитых чашки (возможно, три), опрокинутый стул и корзинка с полотенцами с утятами. Очень милые полотенца. 

Это не моя кухня. На моей кухне полотенца с помидорами. 

Пока я недоумённо таращилась, вспоминая, как это я здесь оказалась, и откуда пришла, и куда шла, возле двери возникло не менее недоумённое лицо Норберта. И он задавался теми же вопросами. 

– Как ты здесь оказалась?  

Третье. Дверь 

Прошлое. Продолжение 

Я навестила Мир снова. 

Но сначала я легла в свою кровать на планете Земля, поставила будильник на телефоне, посожалела, что у меня не Iphone, закрыла глаза и быстро заснула. 

В своём сне я легко отыскала Дверь. К этому моменту я уже научилась заходить в Мир осознанно и намеренно. Хотя каждый раз я была не уверена, что смогу вернуться назад. 

Сначала, давно, это была не Дверь, а такой круглый энергетический портал как в фэнтези-фильмах. Затем оказалось, что раз проход через мой сон, то и правила здесь мои. Вот на Земле правила чёрти чьи, христиане говорят, что Бога, не знаю, насколько они правы в этом, но правила уж точно не мои, иначе я была бы богата и с красивым мужем. И в Мире правила тоже не мои, не знаю, кто там их устанавливает. А во сне, в комнате перехода, – мои. Похоже, это мой личный коридорчик, так что тумбочку выбираю я.  

Я превратила портал в дверь. Сделала её пурпурной, с жёлтыми картонными звёздами и гофрированной лимонной долькой-луной.  

Так, вы чего морщитесь? Сон мой — так что дизайн тоже мой, жалобы не принимаются. И сами вы банальные. 

В этот раз я оказалась в старом лесном доме Норберта. Здесь он теперь бывал редко. Здесь он жил до того, как жил в общежитии школы магических наук, где он жил до того, как стал жить с Королевой. 

К слову. Я её ненавижу! Конец отступления. 

Я могла бы, как в прошлый раз, пройтись по комнате Волшебника, погладить корешки его книг, поцеловать единственное растение, которое у него выжило — кактус, разумеется. Ну, я чмокнула бы его в горшок, не в иголки, конечно. 

Отметила бы на сколько миллиметров прибавилось пыли на подоконнике. Провела бы пальцем по его рабочему столу, а пыль обняла бы мой палец толстым и тёплым слоем как котик из войлока. Я бы стёрла грязь об свои джинсовые шорты. 

Только я не настолько хороша, чтобы каждый раз попадать в одно и то же место, поэтому я грохнулась на кухне, задев ногой посуду с кухонной тумбы. Моё кроличье сердце замерло, когда среди осколков чаш я заметила ещё и нож совсем рядом с моей щиколоткой.  

Четвёртое. Гляделки 

Я смотрела на Норберта. Норберт смотрел на меня. 

Я смотрела на нож возле щиколотки, который вонзился в деревянный пол, проделав трещину, которая, в свою очередь, расползлась на половину длины доски. Взволнованные мурашки, представив эту трещину в кости моей ноги, устроили по позвоночнику рок-н-ролл. 

Норберт смотрел на меня. 

– Ты... как здесь... ты... что ты здесь делаешь? 

Я осторожно отряхнула руки от мелких осколков: ни один из них не вошёл мне в кожу, но царапины остались. 

В том, чтобы сказать правду, пользы я находила мало. «Ты знаешь, Норберт, а ты чего так удивлён? Я в прошлые свои посещения Мира уже и на твоей кровати поспать успела, возможно-представляя-что-она-ещё-хранит-твоё-тепло, и еду твою ела, ну, горох на том заросшем огороде, и оставшуюся банку консервов с ананасами прикончила, и, есть такая вероятность, стопроцентная примерно, что я прочитала твоё нытьё в личном дневнике в первом ящике письменного стола».