Эльфийская сага. Изгнанник

Глава 16. Продавец грез

Нет ничего сокровенного, что не открылось бы,

и тайного, чего не узнали бы

(Лука, 12:2)

Перо в умелых пальцах мастера переводов выводило на пергаменте замысловатую вязь. Настольная лампа то и дело дрожала, падая на стол косой линией золота. Он поднял голову и шикнул – свет выровнялся. Роившаяся в стекле вереница волшебных огоньков, добытых алхимиками квартала Ртутной Луны из морских жемчужин, собранных с кипящего дна Вод Океанского Света, притихла. То-то же.

Перо окунулось в чернильницу и снова коснулось бумаги. Новое рунное плетение пополнило ряд переведенного текста со старинного гоблинского наречия хитка-занту. Мостовой тролль похихикал – речь шла о каком-то древнем рецепте бессмертия, найденном в ущельях Беллийских гор кем-то из гоблинов.

Ингредиенты были более, чем странными: «В молоко дракона, убитого в миг солнечного затмения, добавить перетертый корень ползучей игарки и измельченную пыль упавшей звезды. Тщательно перемешать и вскипятить. В полученное зелье влить сок бузины, найденной на заброшенном кладбище и досыпать скорлупу яйца, снесенного черной одноногой курицей в ночь летнего солнцестояния…»

Черные гоблины возомнили, что будут жить вечно? И смех и грех, подумал он.

А вообще-то, Сирикус Лавво давно отошел от дел и держал Лавку Переводов скорее для прикрытия, нежели заработка на жизнь. Но отказать старому другу, заявившемуся на Троллевый рынок из горного селения Барсо, не смог. Тот осыпал его золотыми слитками и попросил перевести ажурные символы, вплавленные в серебро магической дощечки не раньше Эпохи Темного Рассвета, обещав вернуться через две полных луны.

Времени было хоть отбавляй и переводчик, потянув одеревеневшую спину, поглядел на стеллаж с поющими шкатулками. Он был не стар и не молод, а как говорили его родичи – в самом расцвете сил. Да и внешность у него была – одно загляденье, по крайней мере, местные троллины мечтали захомутать Лавво в мужья который год. Мутно-зеленые глаза торчали навыкат, огромный распухший нос глядел картофелиной, в щели рта роились крупные, острые зубы, по коричневатой сморщенной коже вились побеги липких лишаев, густые волосы лежали на плечах спутанными водорослями, из правого уха росло деревце, покрытое ядовито-зеленым мхом. Его голос звенел скрежетом эльфийского клинка о кости желтых великанов Шар-Рахри, а смех выл волчьим ревом, вплетенным в северные ветра Драконовых гор.

Надо сказать, мостовые тролли сильно отличались от своих свирепых собратьев, рожденных чревом Роковых Скал. Те питались камнями и сырым эльфийским мясом, были тупоголовы и вонючи; больше всего на свете они страшились палящего солнца и от того всегда прятались под броней. Не походили мостовики и на низких трусливых троллей из пещер и гротов Алых Хребтов; эти либо вступали в ряды наемных войск и резали, жгли и крушили, либо тряслись над сундуками с тоннами солнечных рубинов, дымчатых опалов, кровавых гранатов, лазурных сапфиров, натасканных со всех уголков равнины Трион. Здешние тролли не боялись солнечных лучей, не питались сырой плотью и не терпели беспорядка, а еще их злые, скупые сердца боготворили деньги и развратную любовь.

Лавво перевел взгляд алчущих глаз на полки, заставленные свитками и рукописями. По кипам полуистлевших книг бегал пузатый таракан с глянцевым брюшком. Стопка старинных манускриптов блестела толстым слоем пыли, шурша краями, как листья на сквозняке. В ворохе пожелтевших страниц, вырванных из фолиантов ведьм, устроил гнездо волосатый паук с сомном горящих глаз-бусинок.

Переводчик поскреб нос мизинцем. В юности он горел жаждой знаний, мечтал изучить все семь языков равнины Трион и расшифровать девятнадцать мертвых диалектов, что расцветали, благоухали и увядали сто тысяч Эпох под неусыпным оком Всевидящего. Как только ему исполнилось восемнадцать троллевых лет, он кинулся в Языковую Академию, расположенную в квартале Одноглазых Мудрецов, а через пять лет уже поступил на службу при дворе владыки Гиль’Гекка в качестве королевского переводчика. Один неверный перевод с поганого драконьего наречия алати-даур поставил жирный крест на его блестящем будущем.

Снаружи разлился пронзительный звук паровозного гудка, по рельсам загремели колеса, послышалось густое шипение пара, испускаемого чугунной трубой, и Лавво встрепенулся. После визга свистка состав остановился и его каморку тряхануло: стол подпрыгнул, лампа плюнула фонтаном белых брызг, а стальная чернильница в форме слона, блеснув глазами из бирюзы, опрокинулась. По зеркальной столешнице потекла маслянистая лужа с сильным ароматом мускуса. Переводчик прорычал проклятье в округлое оконце, врезанное в середину потолка и, сорвав желтый шерстяной шарф, кинулся промокать чернила.

Его уши наполнил шум рявкающих глоток. Но крик смотрителя станции перекрыл их всех:

- Отправление через минуту! Торопитесь! Торопитесь!

Тролль вскочил и топнул ногой – вот невезуха, испортил любимый шарф, подарок покойной сестрицы Литиссы.

Темные стены дохнули пылью и клочками ватного мха – новый оглушающий свист пронзил его голову эльфийской стрелой; загремели механизмы, застучали колеса и состав помчался по рельсам в гудящую даль. Жить в квартале Зловонный Оазис близ вокзала Пяти Перекрестков – удовольствие не из приятных, но он поселился здесь, чтобы всегда быть на передовой, ведь каждую неделю получал бесценные посылки с севера.