Эльхан. Порочный

1 глава. Новый город. Новая жизнь.

Нервничаю. Каждый раз, когда просматривают мой опыт, копаются в рекомендациях, прикидывают в уме, достойна или нет, — волнуюсь. Как в первый раз, хотя таких собеседований у меня было уже с десяток. Мне двадцать три. За спиной пять лет работы в медицине, и часть из них — неофициальная, но навык от этого не меняется. Я умею не только подавать таблетки со стаканом воды. Внутривенные инъекции, помощь при приступах, решения, где счёт идёт на секунды, — это моя норма. Я работаю быстро, чётко, без лишних движений. Я отличный кадр. И я это знаю.

Просто они — пока нет.

Внутри всё сжимается от этой мысли. Я так устала доказывать, что чего-то стою. Устала убегать, прятаться, снова начинать с нуля в чужих городах, среди чужих людей, максимально скрывая свое настоящее имя. Хочется остановиться. Хоть ненадолго. Хоть здесь. Хочется просто дышать и не оглядываться через плечо, не вздрагивать от звонка в дверь, не считать в уме, сколько у меня времени до того момента, когда отец снова выйдет на мой след.

Главный врач кардиологического центра поднимает на меня глаза. Рания Канаева — молодая женщина с налётом усталости на лице и строгим пучком тёмных волос — рассматривает меня придирчиво, будто ей мало документов. Теперь она хочет составить собственное мнение. Я чувствую этот взгляд — острый, оценивающий, безжалостный. Он скользит по моему лицу, по рукам, по тому, как я сижу, как держу сумку, как дышу. Она ищет слабость. Ищет повод отказать. Я так думаю.

Молчу, лишь сильнее сжимаю ручки сумки, так что костяшки белеют. В груди тяжело — словно кто-то давит изнутри, медленно, методично, выжимая последний воздух. Каждое её слово — как весы, на которых я балансирую между «да» и «нет», между работой и улицей, между крышей над головой и новым побегом. Страх отказа накатывает волной, и я ненавижу это чувство — слабое, липкое, знакомое до боли. Я ненавижу себя за то, что до сих пор боюсь.

— У вас отличные рекомендации и хороший опыт, — произносит Рания наконец, откладывая мои документы в сторону. Голос ровный, профессиональный, но в нём нет тепла. Она не улыбается. Не пытается меня подбодрить. Просто констатирует факт, будто читает сводку погоды.

Я киваю. Не говорю ничего. Боюсь, что если открою рот, голос дрогнет, и она услышит отчаяние, которое я так старательно прячу.

— Оплата почасовая, проживание, питание и отдельная страховка, — чеканит директор кардиоцентра, поправляя безупречно синий халат. Она говорит быстро, чётко, без пауз, будто зачитывает контракт. — Но условия жёсткие. Двадцать четыре на семь. Без выходных, без подмен. На неопределённый срок. Будете как тень.

Еле заметно приподнимаю уголки губ. Тень. Слово отзывается эхом где-то внутри, тянет за собой воспоминания — тёмные, тяжёлые, пропитанные страхом. Тенью я была всю жизнь. Пряталась по углам, вжималась в стены, когда думала, что навстречу идут люди отца. Научилась дышать так тихо, что меня не слышали. Научилась исчезать, когда нужно. А теперь мне за это платят. Ирония судьбы — горькая, но почти смешная.

— Меня это устраивает, — отвечаю я, глядя прямо в глаза Рании Канаевой. Голос звучит ровно. Уверенно. Я справлюсь. Я всегда справляюсь.

Но внутри — пустота. Я так устала справляться. Устала цепляться за каждую работу, как за последнюю соломинку. Но другого выхода нет. Надо идти дальше. Всегда дальше. Пока не кончатся силы. Или пока отец не найдёт меня.

Мой чемодан с вещами до сих пор не разобран, стоит в углу съёмной каморки, как напоминание: всё временно. Даже то, что выглядит прочным. Даже эта работа. Даже надежда.

Директор кардиоцентра кивает, утыкается в бумаги. Слишком быстро. Пауза затягивается ровно на секунду дольше нужного, и в этой паузе я чувствую что-то неладное. В воздухе повисает что-то недосказанное, тяжёлое, почти осязаемое. Она что-то недоговаривает. Что-то важное. Что-то, что может всё изменить. Но я не спрашиваю. Не сейчас. Не когда я так близко к тому, чтобы получить передышку — крышу над головой, охрану, стабильность. Хоть на время.

Рания молчит, перелистывает страницы, делает пометки. Я сижу и жду. Сердце бьётся быстрее, чем хотелось бы, но я держу лицо спокойным. Профессиональным. Незаинтересованным. Я слишком хорошо знаю, как пахнут деньги, чтобы принюхиваться к их происхождению. Работа есть работа. После бабки Зои, которая плевалась кипятком, если я медленно подавала судно, мне уже ничего не страшно. Два месяца в доме, где родственники проверяли ложки после еды, считали, не уношу ли столовое серебро, научили меня не задавать лишних вопросов.

Я переживу и это.

— Я бы хотела познакомить вас с подопечным сегодня, — директор центра мельком бросает взгляд на дорогие наручные часы. Видимо, прикидывает в уме, какие дела подождут, а какие нужно решить за пару минут. Я вижу, как её пальцы барабанят по столу — нервно, почти незаметно. Она торопится. Или нервничает. Или и то, и другое.

— Я не занята, — отвечаю я быстро, почти слишком быстро. Не хочу, чтобы она передумала. Не хочу упустить этот шанс.

Встаю со стула. Пальцы сжимают ручки сумки — костяшки снова белеют, но я уже не пытаюсь это контролировать. Сердце колотится быстрее, чем хотелось бы, где-то в горле, мешая дышать, но я делаю вид, что всё в порядке. Прямо сейчас, пока Канаева собирает бумаги в тонкую папку, я почти слышу хруст будущих купюр.

Беру только наличку. Никаких карт — так меня не отследят. Никаких следов. Никаких зацепок. Чем быстрее начну, тем быстрее закончится этот неопределённый срок. Тем быстрее я соберу деньги, чемодан и уеду туда, где никто не будет меня искать. Немного передохнув от вечного побега. Немного отдышавшись.

Хотя где-то глубоко внутри — тихая, почти детская надежда: а вдруг здесь можно остаться? Вдруг здесь я смогу перестать бежать? Хотя бы ненадолго. Хотя бы до тех пор, пока отец не найдёт меня снова. А он найдёт. Он всегда находит.

В холле стенды с памятками: «Здоровое сердце», «Профилактика инфаркта». Разглядываю их так, будто они дадут мне информацию о будущей работе, хотя прекрасно понимаю, что это просто способ не смотреть по сторонам, не встречаться взглядами с людьми, которые могут запомнить моё лицо. Здесь всё по-кавказски — с улицы не попасть, всё через связи, через людей, которые знают людей. Меня вписала санитарка, с которой пересекались года два назад в одной из больниц. Она уже уехала, но имя её ещё работает. Здесь так: имя — валюта, а связи — это паспорт в закрытый мир, куда чужим вход заказан.