Элиана из Эльмарии

Глава 1

Сознание возвращалось ко мне волнами, как прилив, принося с собой сначала боль — тупую, ломящую во всем теле, будто меня переехал грузовик. Потом я почувствовала холод — сырой, пронизывающий до костей, исходящий от земли, на которой я лежала. И наконец, накатило полное, оглушающее осознание: всё вокруг было абсолютно, до ужаса чужим.

Я лежала на спине в колючих зарослях какого-то кустарника, впиваясь спиной в острые ветки. Первое, что я увидела, открыв глаза — это небо. И мое сердце провалилось куда-то в пятки. Над моей головой висели две луны. Одна — большая, холодная и знакомая, серебристая. А рядом с ней — ее меньшая сестра, испещренная кратерами и отливающая тревожным, ядовито-зеленым светом. Это не был сон. Не галлюцинация. То проклятое зеркало в бабушкином амбаре оказалось реальным. Оно привело меня сюда.

Стоны вырвались у меня сами собой, когда я попыталась подняться. Тело гудело, каждое движение отзывалось новой болью. Я стояла, пошатываясь, опираясь о ствол кривого дерева. На мне всё еще была моя привычная одежда — удобные джинсы, теплый свитер и легкая куртка, в которой я копалаcь в старых коробках. Теперь этот наряд казался нелепым и жалким маскарадом, костюмом клоуна на похоронах. Я автоматически полезла в карман за телефоном. Моя последняя связь с домом. Экран был темным и мертвым, хоть и без единой трещины. Ни заряда, ни сигнала. Полная тишина.

И тут до меня донесся шум. Но не привычный, оглушительный гул мегаполиса, к которому я привыкла за годы жизни в Лондоне. Это был гомон множества голосов, скрип дерева, мычание скота, далекий лай собак. Я выбралась из кустов и обомлела. Передо мной был город. Не иллюзия в зеркале, а настоящий, осязаемый, пахнущий дымом и навозом. Высокие, местами обветшалые каменные стены, остроконечные крыши, крытые темным деревом, и тревожные тени от факелов, пляшущие на брусчатке. Эльмария. Название всплыло в памяти само собой, будто его кто-то прошептал мне на ухо.

Жажда скрутила горло сухим узлом, а в животе заныло от голода. Это и погнало меня вперед, к воротам, где кипела жизнь. Толпа была пестрой и шумной: мужчины и женщины в грубых, поношенных шерстяных и кожаных одеждах, в плащах, гнали скот, сновали с корзинами, громко торговались у лотков с товарами. Я замерла, пытаясь понять их речь. Язык был полон гортанных звуков и странных оборотов, но что-то неуловимо напоминало древнегерманские наречия, которые я когда-то изучала на первом курсе. Общий смысл ускользал, как вода сквозь пальцы.

Первую, робкую попытку установить контакт я предприняла у лотка, где продавали хлеб — пышные, румяные буханки, от которых сводило скулы.

— Извините, — произнесла я на английском, робко указывая на одну из них. Голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Я могу это купить? Мне очень нужно поесть.

Торговец, разодетый в неведомые старинные наряды, дородный мужчина с лицом, обветренным до состояния старой кожи, уставился на меня так, будто увидел призрака. Его глаза выкатились от изумления. Он что-то рявкнул, тыча толстым пальцем в мои джинсы и куртку. Его слова были обидными и грубыми, я поняла это по тону, даже не зная перевода. На шум стали собираться другие люди. Их взгляды — десятки пар глаз — были откровенно враждебными. В них читался страх, подозрение и... брезгливость. Будто я была чем-то грязным, заразным. С каждым сказанным словом, язык словно магическим образом начинал переводиться и вскоре до меня дошли их слова.

— Чужачка! — прошипела какая-то женщина, закрывая ладонью лицо своего ребенка и пятясь от меня. — Смотрите на её одеяния! Колдовские! Не иначе!

Ко мне подошел стражник, что стоял у ворот, звеня кольчугой. Старые доспехи скрипели, а в руках он сжимал длинное копье.

— Из какого ты селения, девка? — его голос прозвучал грубо и требовательно, а взгляд, тяжелый и недобрый, буравил меня насквозь. — Говори! Чей ты посол?

Я попыталась что-то сказать, соврать, что мой корабль потерпел крушение — первое, что пришло в голову из заученных исторических хроник. Но моя английская речь, мой акцент и полное, абсолютное незнание местных обычаев лишь разжигали их гнев. Они не понимали ни слова. Я видела, как их недоверие превращается в ярость. Кто-то с краю толпы, не выдержав, швырнул в меня комом липкой, холодной грязи. Он с глухим шлепком угодил мне в плечо, испачкав и без того грязную куртку.

Я опустила взгляд на грязное пятно, сглотнув ком отчаяния, подступивший к горлу. Внутри всё сжалось в тугой, холодный комок паники.

— Прочь отсюда, дурной глаз! — проревел торговец, и его крик подхватили другие. — Убирайся, пока ноги есть!

Сердце заколотилось с такой силой, что я услышала его стук в ушах. Паника, холодная и липкая, окончательно захлестнула меня. Я отступила на шаг, потом на другой, развернулась и почти побежала прочь от ворот, вдоль холодной каменной стены, под свист и насмешки, оставшись совершенно одна в этом чужом и враждебном мире.

Сумерки опустились стремительно, словно кто-то вылил на небо чернила. Стало холодно, по-осеннему, пронизывающе. Я шла, не разбирая дороги, просто удаляясь от враждебного гула главных улиц. Над головой плыли две луны — холодная серебряная сестра и её зелёная, тревожная спутница. Их свет отбрасывал на землю двойные, путающиеся тени, в которых я чувствовала себя еще более потерянной.

На самом краю поселения, там, где каменная кладка городской стены начинала осыпаться, я нашла заброшенный сарай. Он притулился к стене, словно гриб-паразит. Дверь висела на одной единственной ржавой петле и скрипела на ветру, как плачущий ребенок. Внутри пахло плесенью, перепревшим сеном и чем-то еще — резким, мышиным. Это было ужасное, унизительное убежище. Но это была крыша. Пусть дырявая, пусть пахнущая смертью, но крыша.

Я забралась в самый темный угол, на ощупь найдя груду чего-то шершавого — оказалось, это была старая холстина, пропахшая потом и скотом. Я накрылась ею, свернувшись калачиком, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Холод пробирался сквозь тонкую ткань моей куртки, забирался под кожу, до самых костей. Желудок сводило от голода пустой, болезненной судорогой. Слезы подступили к горлу, горячие и горькие, но я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.