Элин и Голос, который ушёл в море

Часть II. Вечер Второй. День, когда упало Небо

Глава 6. Утро фальшивого солнца

Второй вечер пришел не так, как первый. Небо заволокло низкими, тяжелыми тучами, похожими на грязную овечью шерсть, которую забыли вымыть перед пряжей. Звезды спрятались. Луна, если она и была там, за этой пеленой, светила тускло, как глаз больной рыбы.

Йон пришел к костру первым. Он принес с собой охапку старых, высохших водорослей — они давали много дыма, но этот дым отгонял мошкару и мысли. Арвид пришел позже. Он не сел к огню. Он остановился у стены дома, в тени, прислонившись спиной к шершавым бревнам. После вчерашнего он стал еще тише, словно крик, вырвавшийся у него при виде Черного Зеркала, забрал последние слова.

Элин уже ждала их. Сегодня она не ела. Её руки, лежащие на коленях, были пусты.

— Ветер стих, — сказал Йон, подбрасывая водоросли в огонь. Дым потянулся вверх, густой и белый.

— Это ненадолго, — ответила Элин. — Море просто вдыхает. Скоро оно выдохнет, и тогда держи шапку.

Она помолчала, глядя, как внук устраивается поудобнее.

— Ты хочешь знать, как это случилось, Йон? Как Небо упало на землю?

— Хочу, — кивнул он.

— Тогда слушай. И не перебивай. Потому что вспоминать это — всё равно что глотать рыболовные крючки.

Утро того дня было… красивым.

Слишком красивым.

Если бы ты увидел то утро, Йон, ты бы решил, что попал в рай. Но это был рай, нарисованный плохим художником, который никогда не видел настоящей грязи. Небо было синим — не тем глубоким, тревожным цветом, каким оно бывает перед штормом, и не бледным, выгоревшим, как в полдень. Оно было ровным. Цвета василька, который растет на могиле. Ни одного облачка. Ни одной белой пряди.

Солнце встало ровно там, где ему было приказано. Оно не грело кожу, оно просто освещало. Знаешь, как лампа в операционной, про которую рассказывали старики? Свет падал на землю, но земля не пахла. Обычно утром, когда роса сходит с травы, пахнет мокрой землей, гниющими листьями, солью. А в то утро пахло… ничем. Или, может быть, пылью. Сухой, электрической пылью.

Я проснулась от Гула.

В те годы мы не просыпались от крика петуха или шума волн. Мы просыпались, потому что Гул в голове менял тональность. Всю ночь он был низким, убаюкивающим, как мурлыканье огромного кота. А утром он становился высоким, тонким, требовательным. Он щекотал мозг изнутри. Он говорил: «Вставай. Пора быть полезной. Пора быть счастливой».

Я открыла глаза. Мой муж, твой дед Олаф, уже сидел на краю кровати. Он смотрел в свою ладонь. В его руке светилось Черное Зеркало. Лицо Олафа было бледным в этом синем свете, глаза бегали из стороны в сторону, читая невидимые строки. Он улыбался. Улыбка была мягкой, сонной и совершенно пустой.

— Доброе утро, Элин, — сказал он, не глядя на меня. — Сегодня индекс счастья — девяносто восемь. Ветер — три метра в секунду, северо-западный. Уровень улова прогнозируется максимальный.

Он говорил не со мной. Он повторял то, что шептало ему Зеркало.

— Олаф, — позвала я. — Посмотри в окно.

— Зачем? — удивился он. — Там то же самое, что и здесь. Только здесь точнее.

Я встала. Пол был теплым. В Белое Время полы всегда были теплыми, даже зимой. Это было приятно ногам, но от этого они становились мягкими и слабыми. Я подошла к окну.

Деревня уже проснулась. Но это было не то пробуждение, которое ты видишь сейчас, Йон. Никто не зевал, не потягивался, не чесал затылок. Люди выходили из домов одновременно, словно по команде невидимого барабана.

Они шли по Гладкой Дороге к пирсу. Мужчины в чистых комбинезонах, которые никогда не пахли рыбой. Женщины в одинаковых куртках. Дети, которые шли в Школу Благодарности, держась за руки, но не глядя друг на друга. Все смотрели в ладони.

Это было шествие слепых, которые думали, что они зрячие.

Я видела соседа, Торстена. Он шел, уткнувшись в зеркало, и смеялся. Громко, заливисто. Видимо, Гул рассказал ему шутку. Он споткнулся о камень — единственный камень, который случайно выкатился на Гладкую Дорогу, — но даже не посмотрел вниз. Зеркало тут же сказало ему: «Осторожно, препятствие», но было уже поздно. Он упал, встал, отряхнулся и снова засмеялся. Ему было не больно. Гул заглушал боль.

Мне стало тошно. Эта тошнота подкатывала к горлу каждое утро, но в тот день она была особенной. Она была с привкусом металла.

Я вышла на крыльцо. Воздух стоял неподвижно. Ветряки на холмах — те самые, что сейчас ржавеют, — крутились. Они крутились медленно, лениво, и каждый оборот лопасти разрезал воздух с низким, вибрирующим звуком: Вум-м-м. Вум-м-м.

Этот звук вплетался в Гул внутри головы. Казалось, что весь мир — это огромный механизм, и мы — лишь шестеренки, смазанные жиром довольства.

Море молчало.

Ты не поверишь, Йон, но море может молчать. В то утро оно было гладким, как масло. Волны не бились о берег, они лишь лениво лизали камни, не оставляя пены. Даже чайки… Чайки сидели на крышах и молчали. Они не дрались за еду, потому что автоматические кормушки на пирсе выдавали им ровно столько гранул, сколько нужно для сытости. Чайки с полными зобами смотрели на мир стеклянными глазами и напоминали мне людей.

К дому подошел Арвид. Твоему отцу тогда было четырнадцать. Он был высоким для своих лет, но сутулым. Шея у него всегда была наклонена вперед — привычка смотреть вниз, в руки.

— Мама, — сказал он. Голос у него ломался, был то писклявым, то грубым. — Мама, почему ты не отметилась?

Он протянул мне своё Зеркало. На экране горел красный огонек.

— Система спрашивает, почему Элин Коваль не подтвердила статус пробуждения. Это снижает общий рейтинг семьи.

— Плевала я на твой рейтинг, — сказала я и пошла к сараю.

Арвид побежал за мной. Он был напуган. В его мире красный огонек был страшнее шторма.
— Мама, пожалуйста! Это же просто нажать кнопку. «Я проснулась, я благодарна, я готова к пользе». Это же не трудно! Если ты не нажмешь, нам урежут паек синтетики со вкусом клубники!