Элин и Голос, который ушёл в море

Часть V. Шторм

Глава 17. Ветер, который ломает крыши

Утро не наступило. Вместо него пришла серая, ревущая мгла.

Йон проснулся не от света, а от удара. Ему показалось, что кто-то огромный, размером с Ржавого Великана, взял их дом в ладони и встряхнул, как спичечный коробок. Балки над головой застонали. Этот стон был долгим, протяжным, похожим на скрежет зубов. С потолка посыпалась сухая пыль и труха.

Он сел на кровати. Сердце колотилось в горле, пытаясь перекричать шум снаружи.

А снаружи творилось светопреставление.

Ветер не свистел. Свистит ветер в щелях, когда хочет поиграть. Этот ветер ревел. Это был сплошной, низкий гул, от которого вибрировал пол, дрожали стекла в рамах и звенела посуда на полках. Казалось, что сам воздух превратился в воду — в бурный, стремительный поток, который пытается смыть дом с лица земли.

Йон спустил ноги на пол. Доски были ледяными. Сквозняк гулял по дому, как хозяин, задувая во все щели, несмотря на мох, которым они были проконопачены.

Он натянул штаны и выскочил в общую комнату.

Там было темно, как в сумерках. Окна, выходящие на море, были черными от налипшей соли и пены, которую ветер срывал с гребней волн и швырял на сотни метров вверх.

Посреди комнаты стояла Элин.

Она не смотрела в окно. Она не жалась к остывшему очагу. Она стояла у стола и одевалась.

Это не было одевание старухи, которая зябнет по утрам. Это был ритуал воина, который надевает доспехи перед последней битвой.

На ней был толстый шерстяной свитер, связанный из грубой, некрашеной пряжи — такой плотный, что он стоял колом. Поверх него она натягивала старую, пропитанную рыбьим жиром и дегтем штормовку. Этот запах — резкий, тяжелый запах работы — ударил Йону в нос, перебивая даже запах страха.

— Ба? — позвал он. Его голос утонул в грохоте, с каким ветер ударил в стену.

Элин не обернулась. Она застегивала пуговицы. Медленно. Тщательно. Каждую пуговицу она проверяла на прочность, дергая за петлю.

Йон подбежал к ней.

— Что ты делаешь?

— Собираюсь, — ответила она. Голос её был спокойным, но в нем звенела сталь. Так говорят, когда решение принято и обжалованию не подлежит.

Она взяла со стола пояс — широкий, кожаный ремень, на котором висел нож в ножнах. Затянула его на талии. Туго. Так туго, что перехватило дыхание.

— Куда? — закричал Йон, хотя уже знал ответ. — Ты слышишь, что там? Там ад! Крышу срывает!

— Крыша крепкая, — сказала Элин, надевая на голову шерстяную шапку. — Мой муж строил этот дом. Он знал, что делает.

— При чем тут дом?! Ты! Куда ты собралась?

Она повернулась к нему.

В сером свете, пробивающемся сквозь грязные окна, она казалась огромной. Штормовка сделала её плечи широкими. Морщины на лице стали резкими, глубокими бороздами. Глаза горели холодным, ясным огнем.

— Я иду к морю, Йон.

— Нет! — он схватил её за руку. Рукав был жестким и холодным. — Ты с ума сошла! Там волны с дом! Тебя убьет на пороге!

Элин посмотрела на его руку на своем рукаве. Потом на его лицо.

— Умереть на пороге — это не страшно, — сказала она. — Страшно умереть в постели, Йон. Страшно лежать под одеялом, пить теплую воду и ждать, пока сердце скиснет, как старое молоко. Я не хочу скиснуть. Я хочу сгореть.

Дом снова вздрогнул. Где-то наверху, на крыше, с треском оторвалась дранка и улетела в темноту.

— Ты не выйдешь, — Йон встал между ней и дверью. Он раскинул руки, упираясь ладонями в косяки. — Я не пущу. Отец не пустит.

— Отец? — Элин усмехнулась. — Твой отец сейчас борется со своим страхом. Не мешай ему.

Она наклонилась и взяла с лавки высокие рыбацкие сапоги. Тяжелые, с загнутыми голенищами.

— Йон, — сказала она, натягивая первый сапог. — Ты помнишь, что я говорила вчера? Про пепел? Про горизонт?

— Помню! Но это не значит, что ты должна умереть сегодня!

— Это значит, что я должна выбрать, как мне уйти.

Она надела второй сапог и топнула ногой. Звук был глухим, весомым.

— Всю жизнь я жила по правилам моря. Я брала то, что оно давало. Я отдавала то, что оно просило. Сейчас оно просит меня.

— Оно не просит! Это просто шторм! Просто ветер!

— Нет «просто ветра», мальчик. Ветер — это дыхание. И сегодня он зовет меня по имени.

Элин выпрямилась. В полном облачении она казалась не старухой, а капитаном шхуны, который спустился на берег лишь на минуту и теперь спешит обратно на мостик.

— Отойди от двери, Йон.

— Нет.

Йон стоял насмерть. Он плакал. Слезы текли по лицу, но он их не чувствовал. Он чувствовал только ужас от того, что сейчас потеряет единственного человека, который знал правду о мире.

— Ты нужна нам! — крикнул он. — Ты нужна мне! Кто мне расскажет про Зеркала? Кто научит вязать узлы?

— Ты уже умеешь, — сказала Элин мягче. — Ты всё умеешь. А если что забудешь — спросишь у моря.

Она сделала шаг к нему.

— Йон. Любить — значит отпускать. Ты держишь меня, потому что тебе страшно остаться одному. Но ты не останешься один. У тебя есть Закон. И у тебя есть отец.

В этот момент дверь в комнату Арвида распахнулась.

На пороге стоял отец.

Он был бледным, как полотно. Его волосы были всклокочены. Но он не спал. Он слышал всё.

Йон посмотрел на отца с надеждой. Арвид был сильным. Арвид мог удержать её. Арвид мог запереть дверь на засов и не выпускать её, пока шторм не утихнет.

— Папа! — крикнул Йон. — Скажи ей! Она хочет уйти!

Элин повернулась к сыну.

Два поколения смотрели друг на друга в полумраке дрожащего дома. Старуха в рыбацкой робе и мужчина в исподнем, с лицом, искаженным мукой.

Ветер снаружи взвыл с новой силой, словно требуя развязки. Удар в стену был таким мощным, что с полки упала глиняная кружка и разбилась вдребезги.

Но никто не посмотрел на осколки.

— Мама, — сказал Арвид. Его голос был тихим, но в наступившей на секунду паузе между порывами ветра он прозвучал громче грома.