Элисса из "Старых вязов"

Глава 5. Полночь

К концу лета погода становилась все более хмурой и дождливой, а Эстер все более и более задумчивой. Она не могла забыть того разговора с Амосом, в деталях помня его фразы, жесты, лицо. Каждый раз, когда она сидела за столом или в гостиной рядом с мужем, сталкивалась с ним в коридоре, являлась к нему в кабинет, делила с ним супружеское ложе, в ее голове беспощадно, точно приговор, звучал вопрос мистера Амоса, взрастивший в Эстер сомнение: «Миссис Эшфилд, он хоть раз отмечал ваши достоинства?» — и она перелистывала двадцать лет брака в своей памяти, и ей казалось, что со своего приезда племянник любезничал с ней куда больше, чем ее муж за всю их совместную жизнь. Однако и любезности Амоса после того скоропалительного и, может быть, опережающего время объяснения сошли на нет: он едва здоровался с Эстер и всячески избегал ее — не заходил в гостиную, когда там была только она, пропадал на фермах, в конюшне или в кабинете мистера Эшфилда, иными словами, погрузился в работу, то ли пытаясь отвлечься, то ли оттого, что начинался сбор урожая, и на молодого человека взвалилось слишком много обязанностей. Случалось, что Эстер видала его всего три раза в день — за завтраком, обедом и ужином, и не более того, и ей тяжело было признаться, что она скучала по нему, по его комплиментам, по тому, как уважительно он относился к ее мнению когда-то тогда, еще до того, как она жестко пресекла его поползновения. И вышивая рядом с Элис в гостиной под игру Беатрис на фортепиано, Эстер то и дело поглядывала в окно, надеясь завидеть стройную фигуру молодого всадника, возвращающегося с утомительных переговоров с фермерами, и думала лишь о том, как бы нахлынывавший внезапно дождь не застал его где-нибудь в полях, без укрытия.

Мистер Эшфилд замечал задумчивость и молчаливость жены и сам пытался вызвать ее на разговор, расспрашивая о соседях, сплетничать о которых она прежде любила и которые совсем его не интересовали; сам рассказывал об успехах в переговорах с Лоузерами, которые уже заплатили мистеру Эшфилду пять тысяч фунтов, как они выразились, «за то, чтоб он перестал донимать их своими нелепыми подозрениями в краже угля», но мистер Эшфилд считал, что стоит еще на них чуть надавить, и они признают, что нанесли ему ущерб и возместят его полностью. «Пять тысяч фунтов для Лоузеров — это не деньги, — заверял он. — Я уверен, с помощью мистера Саттона нам удастся вернуть наши законные двадцать тысяч фунтов или даже сверх того». «Мистер Саттон, вечно этот мистер Саттон — и что только Арчибальд и Беатрис в нем нашли?» — задавалась вопросом Эстер, по-прежнему не смирявшаяся ни с тем, что муж толком не рассказывал подробностей о переговорах с Лоузерами, ни с тем, что Беатрис отказывалась второй раз писать Генри Сесилю, несмотря на его подозрительно затянувшееся молчание. На любые восторги в сторону мистера Саттона Эстер отмалчивалась и, хмыкнув, говорила: «Есть адвокаты и получше». Мистер Эшфилд, снисходительно соглашаясь с ее заявлением, отвечал: «Адвокаты получше, может, и есть, а вот человека лучше мистера Саттона я пока не встречал».

Однако не только успехи мистера Саттона, завоевывавшего с каждыми переговорами все больше уважения мистера Эшфилда и любви Беатрис, раздражали Эстер, но и поведение Амоса, который, когда появлялся в доме, посвящал все свое время, все свои реплики, все свои взгляды единственному существу — Элис, расцветавшей в его присутствии. Выходка за тем злополучным ужином, изводившая, терзавшая Эстер своей неуместностью, не была единственной.

Однажды во время экипажной прогулки миссис Эшфилд и ее дочерей вместе с кузеном Амосом компания, уставшая от разговоров, решила позагадывать предметы, их окружающие: Амос не только откровенно поддавался Элис, делая вид, что он не может отгадать загаданный ей предмет, несмотря на простые и почти прямолинейные описания, но и во время очередного раунда дерзнул сказать следующее:

— Свежее утренней росы, солнца ярче и теплее, алее розы она.

Элис, нахмурившись, задумалась, оглядываясь по сторонам, но не могла найти ничего, что бы соответствовало этому описанию.

— Мистер Амос, я в растерянности… не могли бы вы дать мне подсказку? — пролепетала она, перебирая в уме все, что видела: «Вязы, затронутые осенней желтизной? Но почему тогда свежее росы и «она»? Может, маргаритки вдоль дороги — это бы объяснило, почему «она», это отсылает к женскому имени, но причем тут «теплее»? Ничего непонятно».

— Что ж, я вам уступлю, — хохотнул Амос. — Подсказка в том, что это находится прямо передо мной.

Перед Амосом сидела Элис, и его дополнение еще больше заставило ее задуматься. Она сняла с себя чепец и стала разглядывать его детали, но они, все еще черные и траурные, не подходили под красочное описание Амоса, и наконец, раскрасневшись, Элис робко, хлопая недоуменно глазами, спросила:

— Кузен Амос, неужели вы имеете в виду меня…?

Он лишь сказал:

— Ваш черед загадывать, мисс Элисса, — и отвернулся к окну.

Миссис Эшфилд ничем не выдала своего неудовольствия. «Дочери не должны заподозрить», — твердила она себе.

Не выдавала своего неудовольствия она и тогда, когда мужчины являлись в гостиную, где дамы занимались вышиванием, и Амос вместо того, чтобы продолжать общение с мистером Эшфилдом, мистером Саттоном и иногда навещавшим их майором Фицуильямом, садился подле Элис и расхваливал ее искусные умения, вспоминая, что так же хорошо могла вышивать только его покойная матушка Джейн. В один из таких вечеров Элис имела неосторожность почти пообещать ему вышить платок, но Беатрис остановила ее попытку:

— Элис, что подумает будущая миссис Эшфилд, когда обнаружит такой подарок? — Беатрис нежно посмотрела в испуганные глаза сестры и погладила ее по руке, поправив на своих плечах подаренную мистером Саттоном по случаю помолвки шаль, как бы напоминая, что подарки — это свидетельства признательности, благосклонности и не стоит на них быть слишком щедрой девушке, не желающей поставить под сомнение свою репутацию.