Элисса из "Старых вязов"

Глава 6. Преферанс

К началу октября, пробыв в трауре без малого около трех месяцев, Эшфилды, за исключением Амоса, который продолжал носить черные перчатки, жилет и крават из уважения к покойному отцу, его сняли. Конец траура Эшфилдов в округе Кросскэнонби нашли весьма своевременным и удачным: осенью оживала социальная жизнь, чаще организовывались ужины, собрания и танцы. Соседи Эшфилдов возвращались в свои дома: кто с престижных пляжей Брайтона и Борнмута, омытых теплыми водами Ла-Манша, кто с целебных вод Бата, ставшего летней резиденцией лондонского высшего света, кто и вовсе из-за границы, успокоившейся после очередной ссылки Наполеона; иные, не любившие путешествия, прощались в конце лета с Озерным краем, добраться до которого от Кросскэнонби можно было меньше, чем за полдня, но жизнь в котором приходилась по вкусу как консервативным аристократам, так и мечтательным художникам и поэтам. «Старые вязы» вышли из своего летнего сонного оцепенения и открыли двери для друзей и знакомых, готовых поделиться красочными, еще не стершимися воспоминаниями о своем лете взамен на вкусные угощения и танцы.

Особенное любопытство у всех вызывал Амос: на него приходили посмотреть, как на диковинку, и уходили, весьма им впечатленные. Деловитый, разбиравшийся в юриспруденции и управлении, он вызывал гордость у мистера Эшфилда и зависть у соседей. «Вот уж с кем точно «Старые вязы» не пропадут!» — говорили они с укоризной своим отпрыскам, наследникам, которые предпочитали на староаристократический манер не утруждаться бухгалтерией, преобразованиями и разговорами с арендаторами. С особенным нетерпением приглашения в «Старые вязы» ждали семьи с незамужними дочерями и, когда получали заветное письмо, наряжали их так, будто представляли ко двору. Это вызывало смех у Беатрис и Элис, сидевших, как нарочно, в самых простых платьях за ужинами и шепотом обсуждавших между собой, как вычурно одета та или иная девица и как безобразен ее наряд. На одном из вечеров старая дева мисс Хейл, известная своим неприлично огромным состоянием, сколоченном на производстве хлопковых тканей, настолько огромном, что ее называли «миллионерша из Карлайла», упомянула, к своему несчастью, про свою незамужнюю племянницу — «девицу, во всех отношениях приятную и воспитанную лучшими французскими и немецкими преподавателями в Швейцарии, которая наслышана о мистере Амосе и желала бы с ним познакомиться», после чего мисс Хейл была под благовидным предлогом посмотреть розовый сад выпровожена миссис Эшфилд сперва из-за стола, а затем и из «Старых вязов», после чего никогда не приглашалась на вечера вновь.

В этот же вечер во время очередного приватного разговора в библиотеке, в которой Эстер и Амос как бы по негласной договоренности ненароком пересекались, молодой человек заявил:

— Как жестоко вы сегодня поступили со старушкой мисс Хейл, Эстер. Я отнюдь не намерен жениться ни на ее племяннице, ни на ком бы то ни было еще.

— Охотно вам верю, но советую все же подумать об Элис, — спокойно отозвалась она, все еще надеясь, что любовь и преданность к ней убедят его составить партию, выгодную и для него, и для ее дочери.

— Мои мысли только о вас, — прошептал он, гладя своими пальцами тонкую кожу на ее ладони. Эстер тихо улыбалась, забывая о времени и пространстве. Лишь чья-то тень, отразившаяся на стене, заставила ее побеспокоиться. Вздрогнув, она огляделась по сторонам. Никого. — Что такое, Эстер? — взволнованно спросил ее Амос.

Она с прежней улыбкой, очень светлой и чистой, выдававшей в ее облике строгой и величественной женщины тонкую и романтичную натуру, виновато произнесла:

— Померещилось.

Через несколько дней за завтраком мистер Эшфилд пребывал в исключительно ликующем настроении, казалось, он радовался какой-то немыслимой победе, которой ему не терпелось похвастаться перед своей семьей, но в то же время объявление о которой он хотел сделать неожиданным. Наконец, когда тарелки членов семьи уже опустели и все поднялись из-за стола, чтобы начать расходиться, он не выдержал и объявил:

— Граф Лонсдейл через неделю устраивает бал в своем замке. Мы приглашены. Надеюсь, если мы придем туда с мистером Саттоном, нам простят эту выходку, — уголки его губ лукаво подернулись, — я не могу упустить такую возможность, чтобы завершить переговоры по нашему углю. Майор Фицуильям тоже приглашен, — мистер Эшфилд кивнул в сторону Элис, но та совсем не отреагировала на эту новость, которая раньше бы вызвала у нее детский восторг.

— По какому поводу они дают бал? — спросила Беатрис. Лоузеры не любили глупых развлечений — это было широко известно. Балы не были для них просто времяпрепровождением: на них решали вопросы, завязывали полезные знакомства, заручались поддержкой в парламенте.

— Насколько это ясно из приглашения, в честь их сына — он получил медаль с тремя пряжками за участие в Пиренейской кампании и скоро будет произведен в майоры.

Беатрис поджала губы: разумеется, речь шла о младшем сыне Лоузеров — о Генри Сесиле. В глазах матери, направленных на нее, Беатрис прочла осуждение. Они как бы и говорили: «Ты могла быть женой уважаемого Генри Сесиля, ты могла быть женой героя!» Девушка ожидала, что после завтрака мать подойдет к ней и вновь начнет донимать требованиями написать Генри Сесилю, но она, проходя мимо нее, лишь склонила голову и сквозь зубы прошипела три слова: «Еще не пожалела?» — и прежде чем Беатрис успела ей горделиво ответить: «Не пожалела и не пожалею никогда», удалилась.

В день бала, пока Элис в предвкушении вместе с камеристкой выбирала наряд, Беатрис не находила себе места. Ей предстояло увидеть человека, чьи ожидания она обманула, но в чьих силах было ее уничтожить. Ее волновала не столько встреча с отвергнутым возлюбленным, сколько деликатный вопрос о письмах, которые он все еще не отослал ей назад. Как ему намекнуть о них среди десятков чужих ушей? Как выгадать момент для приватного разговора и не вызвать подозрений? Присутствие Эрнеста на балу лишь усложняло эту задачу.