Элисса из "Старых вязов"

Глава 8. Противостояние

По своему обыкновению, за ужином Эстер делилась теми новостями, под чем она, несомненно, подразумевала сплетни, слухи и всевозможные пересуды, передававшиеся, точно величайшие секреты, от одного обитателя Кросскэнонби к другому, которые узнала за день во время своей прогулки по городу. Эстер совершала свои прогулки в городе не реже двух раз в неделю, независимо от погоды: непрекращающийся снегопад зимой или палящий летний зной не могли изменить ее привычного распорядка. Совершались прогулки неизменно в сопровождении свиты из дочерей, которые всегда, точно верные прислужницы, следовали за своей величавой матерью. Выходила Эстер в город отнюдь не за тем, за чем выходят обычные женщины — не за покупками, не за почтой, не за общением, но для того, чтобы напомнить жителям Кросскэнонби, кто на самом деле управляет этими землями и кому они обязаны своим процветанием. Путь ее лежал непременно мимо церкви, по центральной площади, а затем заворачивал за угол, где располагались гостеприимные лавчонки, которые торговали тканями, лентами, шляпами и галантереей и в которые она часто заглядывала без намерения что-либо купить и единственно затем, чтобы бойкие торговки и модистки начали тут же ей прислуживать, поднося лучшие экземпляры с витрин, а она, качая головой с печально-наигранной улыбкой, могла им сказать, что «всё это совершенно не годится». Когда она шла по улицам, встречавшиеся ей горожане всегда ей почтительно кланялись, и иногда она воображала себя настоящей королевой, решившей выйти без грандиозного сопровождения в город и удивившейся, что ее все равно узнали. Впрочем, Эстер ужасно льстило то, что ее узнавали, в каком бы наряде и среди какого окружения она ни была бы, в то время как саму королеву Шарлотту едва бы кто узнал в Кросскэнонби, если б она приехала без пышной свиты в карете без королевского герба.

В тот день Беатрис упрямо отказывалась идти на прогулку и сопровождать мать. Ей не хотелось покидать «Старые вязы» и показываться кому-либо на глаза, одна мысль о том, что на прогулке она встретит майора Фицуильяма, единственного оставшегося соединительного звена между ее семьей и Эрнестом, пугала ее. «Майору Фицуильяму может не хватить такта, чтобы не задать какой-нибудь неуместный вопрос. Да и не только ему — в Кросскэнонби живет слишком много людей, которых мой разрыв с Эрнестом решительно заинтересовал. Что я смогу ответить им?» Но Эстер не желала слышать ее отказа.

— Нет, Беатрис, ты не останешься дома. Что подумают люди, ежели ты станешь жить затворницей? Что ты, дочь Арчибальда Эшфилда, сломлена разрывом с каким-то мелким адвокатишкой! А если ты сломлена, значит, не ты и разорвала эту помолвку; а ежели разорвала ее не ты, то, верно, подумают, что разорвал он, — восклицала миссис Эшфилд, подавая ей теплую стеганную перелину. — Это ведь совершенно не так! Брошенные девицы не вызывают ничего, кроме унизительной жалости — запомни это, Беатрис, и хорошенько подумай, продолжать ли тебе разыгрывать демуазель в беде.

Беатрис, к своему собственному удивлению, обнаружила рациональное зерно в словах матери и, продолжая верно следовать созданной Эрнестом в письме легенде, согласилась с ней:

— Да, верно, это ведь я с ним разорвала, — и накинула перелину.

Прогулка для нее обратилась настоящей пыткой. Всю дорогу ей казалось, что она ловит на себе косые взгляды горожан, разглядывавшие ее то с навязчивым любопытством, то с презрением, то с жалостью. Она была готова поклясться, что несколько раз слышала, как кто-то кому-то шептал: «Вот та девица Эшфилдов, которую бросил жених!» Она прислушивалась к разговорам проходивших мимо людей, и ей слышалось, что они обсуждают только ее; даже в самых невинных беседах о грядущем Рождестве и подготовке подарков для близких она улавливала намеки на свое несчастье и чувствовала себя презреннейшей из всех живущих в Кросскэнонби девушек: ведь она была единственной, кого бросили, несмотря на богатство и влияние ее достопочтенной семьи. Она смотрела на какую-нибудь дочь пекаря, недавно вышедшую замуж, и завидовала ей — нашелся же человек, который ее полюбил без состояния, без земель, в худом платье, перепачканном мукой, довольно грузную и курносую, с грубыми полными руками. И Беатрис уверялась, что даже у дочери пекаря больше достоинств, чем у нее самой, и казалась себе самой жалкой. «Разумеется, я обделена всевозможными достоинствами, а потому Эрнест отказался от меня. И любой на его месте бы отказался…», — размышляла она. Порой она, встревоженная, обращалась к сестре:

— Элис, тебе не кажется, что те две женщины говорят обо мне?

— Какие? — Элис крутила головой по сторонам, чтобы понять, на кого указывает ее сестра.

— Вон те, — кивала Беатрис головой в их сторону.

— Я не слышала их разговора, Беатрис, — виновато склоняла голову сестра и в следующее мгновение вновь принималась за занятие, поглощавшее все ее внимание, — за разглядывание наполненных, точно сундуки, всевозможными драгоценностями и хламом витрин и разноцветных, порой выцветших вывесок, кричащих о том, что здесь находится лавка того или иного мастера. Ей не было никакого дела до чужих пересудов. Она созерцала удивительный мир вокруг себя и была полностью поглощена им.

Лишь когда Беатрис вошла в ворота «Старых вязов», она вздохнула с облегчением. Расставание с Эрнестом теперь, когда ее не окружали косые взгляды и перешептывания, казалось чуть менее реальным, чуть менее ощутимым, и на мгновение ей подумалось, что сейчас она зайдет в дом и как всегда увидит Эрнеста, выходящего из отцовского кабинета с кипой бумаг, и он своей улыбкой снимет с нее всю тревогу. И только пустой холл напомнил ей про то, что Эрнест покинул их дом, покинул ее.

Беатрис взбредали в голову странные мысли. Едва она оказалась в своей спальне, ей захотелось собрать чемодан и бежать во Францию или в Ирландию, там перейти в католичество и заточить себя в каком-нибудь монастыре. Потом она подумала, что жизнь в монастыре наверняка быстро ей наскучит и что во Франции или в Ирландии ее найдут и возвратят в «Старые вязы», и она решилась бежать куда-нибудь подальше — например, в Индию, где, если верить отцу, служил какой-то их дальний родственник, и хотя он не знал ее, он, наверное, бы узнал фамильные черты и приютил бы на первое время. Но затем Беатрис вспомнила про все те эпидемии, волнами прокатывавшиеся по Индии, про причудливые местные нравы и отдала предпочтение идее доскакать до Ливерпуля, а оттуда отплыть в Новую Англию: наверняка в Новом Свете она сможет найти себе занятие по душе. Однако к ужину и эта затея оставила ее.