Элисса из "Старых вязов"

Глава 9. Полдень

Тишина сопровождала это зимнее утро. Серое небо угрожающе нависало над «Старыми вязами», предвещая очередные снегопады и невозможность добраться куда бы то ни было, не рискуя завязнуть посреди полей в снегах. Облачное небо, подобное стеклу, покрытому толстым слоем пыли, было настолько непроницаемо для солнца, что, едва проснувшись, Арчибальд Эшфилд приказал зажечь свечи по всему дому. Приказ он отдал первой попавшейся горничной, которую встретил, выходя из спальни своей супруги, так что уже до завтрака все жители флигелей для слуг знали о некотором потеплении в отношениях четы Эшфилдов, в которых за последнее время, казалось бы, не проглядывалось наличие какой бы то ни было супружеской привязанности. Еще больше слуги убедились в этом потеплении, когда миссис Эшфилд отослала двух горничных, приходивших наводить ее туалет к определённому часу, изъявив желание, чтобы ее не тревожили до полудня. Наконец, когда миссис Эшфилд не вышла к завтраку, среди прислуги было единогласно решено: мистер Эшфилд смог вновь завоевать расположение жестокосердной и в последнее время неблагосклонной Эстер.

Разумеется, когда Амос спускался к завтраку по широкой лестнице с резными перилами из темного ореха, он даже не подозревал о подобных переменах, произошедших в «Старых вязах». Но подходя к столовой, он почуял нечто такое, что выбивалось из привычного распорядка дня и заведенных в поместье устоев. Амос насторожился. Казалось бы, это была какая-то бытовая мелочь, присутствие которой обычно не замечаешь, принимаешь за должное, но отсутствие которой тревожит, напрягает, волнует. Подойдя поближе к столовой и поразмыслив, что же не так происходит этим мрачным зимним утром, он понял, что не хватает тишины. Тишины, которую про себя он окрестил «мгновением благоговения перед Эстер», ибо эта тишина всегда возникала под ее величественным взглядом, по тяжелому и властному жесту ее руки, когда миссис Эшфилд произносила: «Довольно о делах», обращаясь к мужу, или «Хватит болтовни о пустяках», обращаясь к дочерям. Вместо этой блаженной тишины, в которой Амос неизменно искоса наблюдал за Эстер, боясь нарушить установленную ею тишину даже своим дыханием, слышалось хихиканье юных барышень, их доброжелательное подтрунивание друг над другом и над отцом, их перешептывания, все увереннее и увереннее в отсутствие строгой матери переходившие в громкие возгласы и восклицания. То, что мистер Эшфилд благодушно называл «щебетаньем своих пташек», раздражало Амоса. Кузины и впрямь могли быть надоедливыми! Когда он тайком встречался с Эстер в библиотеке или в садах, ему постоянно казалось, что одна из них сейчас вынырнет из-за угла и застукает их, и даже в легком шорохе снега, перебираемого ветром, ему слышался шорох их юбок. Особенно его напрягал постоянно следящим за ним взгляд Беатрис. Ее, как и любую юную девицу, занимало множество вещей, но стоило Амосу оказаться с ней в одной комнате, этот взгляд, темный и проницательный, такой же, как у Эстер, видел лишь одного Амоса, отчего того бросало в дрожь, хотя посторонний наблюдатель мог бы обвинить Амоса в излишней мнительности, замечая, как взгляд Беатрис лишь проскальзывает по нему, зацепляясь за иных собеседников или невинные безделушки, украшавшие интерьер. Невольно Амос боялся Беатрис и с того злопамятного бала понимал, что в «Старых вязах» не старый Арчибальд Эшфилд, а его старшая дочь является его злейшим врагом. Он знал, что она догадывается или уже догадалась о его связи с ее матерью, он знал, что она за ним наблюдает, но он не понимал, каковы ее мотивы, и это пугало его больше всего.

После очередного взрыва хохота за дверью столовой он зашел. На мгновение смех барышень затих, они обернулись к двери, ожидая увидеть мать, но заметив Амоса, расхохотались пуще прежнего. Бледный, в туго затянутом галстуке, Амос, ощущая на себе этот вечно преследующий его взгляд Беатрис, прошел к своему стулу и сел. Прилежно положив на ноги салфетку и взявшись за приборы, он пожелал домочадцам доброго утра и приятного аппетита и приступил к завтраку, несмотря на то что есть ему совершенно не хотелось. Отсутствие Эстер вселяло в него определенные подозрения деликатного характера. Ему всей душой хотелось их опровергнуть, но их справедливость он не решался проверить в присутствии Арчибальда Эшфилда, который, удовлетворенно листая газету, попивал свой утренний кофе.

Внезапно Арчибальд Эшфилд отставил кофе в сторону, напряженно со всем вниманием вгляделся в один из газетных заголовков, не веря своим глазам.

— Ба! — воскликнул он радостно, как если бы встретил давнего друга, которого не видел много лет. — Подумать только, лондонские газеты уже вовсю пишут о мистере Саттоне. Нет, вы только послушайте, — он близоруко прищурился и принялся зачитывать: — «Торжество справедливости. Третьего дня суд присяжных оправдал мисс Джоанн Смит, жительницу Уайтчепела, подозревавшуюся в убийстве собственного отца портового служащего Джона Смита, чье тело с многочисленными ножевыми ранениями было найдено в Темзе в июле этого года. Правосудие осуществилось благодаря усилиям некоего мистера Эрнеста Саттона, вызвавшегося быть адвокатом подсудимой…» И далее идут подробности дела. Подумать только, лондонские газеты пишут о мистере Саттоне — а он нам ни весточки! Совсем нас оставил… — мистер Эшфилд тяжело вздохнул и, качая печально головой, посмотрел на Беатрис. — Он, наверно, совсем скоро уже станет настоящим барристером, а пройдет лет десять и королевским адвокатом, а мы об этом и не узнаем.

Его взгляд был затуманен воспоминаниями о прошлом. Он был погружен в те моменты, когда бок о бок сидел с мистером Саттоном и разгребал фолианты с бухгалтерской отчетностью по угольным шахтам, разыскивая, где же именно их надул Лоузер; когда ходил с ним на жесткие переговоры с адвокатами Лоузера, на которых мистер Саттон отстаивал права Эшфилдов, даже когда он сам, некогда бравый Арчибальд Эшфилд, ввязывавшийся в любую драку в юности, был готов сдаться и отступить; когда, наконец, мистер Саттон, то бледнеющий, то краснеющий, просил руки его дочери… А теперь Беатрис, некогда твердившая о своей готовности стать женой мистера Саттона и нежно глядевшая на него, сидела хмурая, недовольная тем, что отец вспомнил его имя при ней.