Элисса из "Старых вязов"

Глава 10. Прочь

Никогда еще Амос так сильно не трясся за свое будущее, как сейчас. Ему вспоминались гагатовые, мерцавшие, точно угли, из-под кустистых бровей глаза декана богословского факультета, когда тот отчитывал его за ересь и за богохульство в одном из сданных эссе. Тогда Амос с вызовом смотрел на эти угольки и радовался тому, что своей нахальной улыбкой и колкостями, опущенными мудрому старцу, может разжечь их еще больше, заставив прожженного диспутами и коллоквиумами богослова позабыть о христианской любви. Он радовался, что его выгнали с ненавистного факультета: это означало, что наконец-то он со спокойной душой и с относительно чистой совестью может заняться юридической наукой. Но стоило вести об его отчислении дойти до Ричарда Эшфилда, его отца, викария небогатого прихода, который, однако, подчас мнил себя настоящим епископом и проповедовал с фанатичной горячностью, как Амосу второй раз пришлось претерпеть ожоги раскаленных углей, но уже не в метафорическом смысле. Отец измывался над ним; храня в глазах усмешку, Ричард кинул в огонь письмо, оповещавшее об исключении Амоса из колледжа, и, схватив за руку своего отпрыска, железной хваткой держал ее на раскаленных углях, цепкими глазами следя за письмом. Амос зашипел от боли и, чтобы ненароком не закричать, рассмеялся отцу в лицо: «Видела бы матушка, что ты творишь с ее сыном!» — промолвил он сквозь уродовавшую его красивое лицо улыбку, которая выдавала в нем человека не то полубезумного, не то претерпевшего неожиданное предательство от близкого родственника. Про себя он окрестил это состояние «гримасничанием короля Лира». Как только письмо превратилось в пепел, отец отпустил свою хватку. Не проронив более ни слова, Амос вышел из кабинета отца, собрал чемодан и тотчас же покинул дом. Так начались его годы скитальчества вдали от дома, наполненные учебой, студенческим разгулом и юридической практикой. Амос предпочитал не вспоминать об отце, не писать ему, и навестил его лишь один-единственный раз — незадолго до его гибели. Ожоги на руке зажили, исчезли с течением времени, но ожоги в сердце все еще продолжали пылать разъедающей болью.

И вот, стоя в кабинете мистера Эшфилда, так похожего на сурового викария, Амос вновь чувствовал, как его обжигают эти угольные глаза. Незажившие ожоги заговорили языком пламени, в которое будто подбросили больше растопки — еще больше писем, оповещавших о том, что Амоса выгнали. На этот раз, ему было очевидно: его выгоняли из «Старых вязов», и в зеркале, столь удобно повешенном над камином в кабинете Эшфилда, он мог вдоволь насладиться своим «гримасничанием короля Лира».

Почтенный джентри Арчибальд Эшфилд сидел за огромной бухгалтерской книгой и, не сводя глаз с одной из страниц в разделе поступлений доходов от арендаторов, показывал пальцем на знакомое Амосу имя, давно ставшее и для Амоса, и для Эстер источником препираний с Арчибальдом, — имя мистера Кита.

— Объясните мне, — повторил в очередной раз Арчибальд Эшфилд, вглядываясь в бледное лицо племянника, — на каком основании вы посмели взять пени с мистера Кита?

Амос упавшим голосом в очередной раз проговорил:

— Мистер Кит не выплатил ренту до Петрова дня, затем не выплатил ее до Михайлова дня — я смог добиться выплат лишь к Сретенью. Если б я не назначил мистеру Киту пени, я б не дождался выплат вовсе. Я сделал все, чтобы рента была уплачена. Хозяйство мистера Кита — сплошной убыток для «Старых вязов», и вы, мистер Эшфилд, знаете об этом не меньше меня, но отчего-то не желаете признавать.

Арчибальд Эшфилд постучал пару раз пальцем по имени мистера Кита, дабы не обрушить зревший в нем гнев на Амоса.

— Объясните мне, на каком основании вы посмели взять пени с мистера Кита? Я вам давал подобное указание? Давал?! — его голос угрожающе повысился. Амосу показалось, что мистер Эшфилд может вскочить на ноги и взять его за грудки, как в тот день, когда Амос высказал несколько колкостей в сторону Беатрис и бросил пару намеков о его отношениях с Эстер.

Амосу ничего не оставалось, кроме как покачать головой.

— Так зачем же вы начислили пени, мистер Амос? — продолжал свою тираду Арчибальд. — Хотите загнать старого мистера Кита в долговую тюрьму? Хотите изжить его с земель, которые вот уже больше семи поколений населяли его предки, некогда давшие вассальную клятву моим и вашим предкам? Хотите пустить его по миру? Чтоб в первом же городе его поймали бы как бродягу и отправили в работный дом или на виселицу?

— Отнюдь! Я не имею намерения согнать мистера Кита с его земель. Согнав его с них и сдавая эту землю Адамсам или Эллиотам — двум самым богатым фермерским семьям в Кросскэнонби, мы могли бы получить ренту в разы больше. Взимая пени с мистера Кита, мы лишь сокращаем сумму недополученной прибыли. Это единственный способ эффективно использовать ваши земли, не сгоняя мистера Кита.

— «Рента», «эффективность», «недополученная прибыль» — это все, что я слышу от вас, молодой человек, — Арчибальд Эшфилд нахмурился, и Амос нервно сглотнул, переводя взгляд со своего патрона на распахнутую книгу, которую он сам накануне кропотливым почерком заполнял, стараясь учесть каждый чек, каждую ассигнацию. — Наши предки говорили о чести и о доблести. Они говорили, что мы должны заботиться о людях, которые проживают на наших землях, гарантировать им безопасность — вы же мне предлагаете обирать их до нитки и зарабатывать на их несчастье? Нет, мистер Амос, вы недостойны вашей фамилии, вашего благородного рождения… Вы, верно, считаете меня дураком, жертвующим доходом во имя каких-то феодальных идеалов, но вы сами глухи к воззваниям совести и благородства.

— Мистер Кит создает опасный прецедент. Еще два поколения, благородно прощающих долги, и «Старые вязы» разорятся. Быть может, ваши дочери, в случае если они не выйдут замуж, уже столкнутся с нищетой, ведь их пансион будет зависеть напрямую от доходов «Старых вязов».

— Нищета не так страшна, как бесчестье, — отрезал Арчибальд Эшфилд. Он изучал стоявшего перед ним юношу столь же пристально, как некогда изучал мистера Саттона, когда тот просил руки Беатрис. Он не мог не провести параллели между этими двумя молодыми людьми: оба были юристами и управляющими «Старых вязов», ровесники, благородного происхождения — но в их мировосприятии лежала пропасть. Конечно, Эрнест Саттон тоже предлагал решения к вопросу о мистере Ките, его положении и долгах: сдать часть арендуемых им земель Адамсам или Эллиотам, включить разделенные в равных долях долги мистера Кита в повышенную арендную плату других фермеров, нанять мистера Кита в штат прислуги «Старых вязов», чтобы его зарплата покрывала его долги — мистер Эшфилд, руководствуясь своим почтением к мистеру Киту и представлениями о долге и чести, отметал все предложенные им варианты. Эрнест не настаивал и вскоре смирился с причудой хозяина «Старых вязов». Амос не был столь же смиренным, в нем была необузданная, дикая воля, подчинявшая себе ход жизни в «Старых вязах». С момента прибытия Амоса начало рушиться всё, что выстраивалось Арчибальдом многие годы: начиная от распорядка дня и способа хозяйствования поместьем и заканчивая его отношениями с Эстер и помолвкой Беатрис. Амос мнил себя владельцем «Старых вязов», и Арчибальд Эшфилд чувствовал: дом принимает преемника и подстраивается под него. Однако это не означало, что Арчибальд был готов уступать. Нет, по майорату, дом его до последнего вздоха. Но большую тревогу у него вызывало в Амосе не то, что дом решил подчиниться ему, но то, как мистер Кит оплатил свой долг, включая все пени? Несчастный старик, погрязший в долгах, с которыми он никак не мог расплатиться и которые ему так великодушно прощал Арчибальд Эшфилд, без всякого сомнения, как полагал хозяин «Старых вязов», не обделенный жизненной мудростью, когда дело касалось долгов, продал часть своего небольшого имущества старьевщикам и занял у ростовщиков, чтобы оплатить ренту и пени. Его долг разросся, он вышел за пределы «Старых вязов», он перестал быть подконтрольным Арчибальду Эшфилду. Последствия этого были весьма предсказуемы: чтобы оплатить долги перед ростовщиками, мистеру Киту пришлось бы залезть в еще большие долги, распродать еще больше имущества — и эта лавина грозила погрести его под собой. Будь мистер Кит более молод, он мог бы бежать от долгов в Америку, но в его почтенном возрасте с куда большей вероятностью он стал бы бродягой и был бы повешен за это на одной из городских площадей, либо умер бы как честный человек от сердечного приступа при прочтении очередного письма от ростовщиков. Так или иначе, долги мистера Кита могли быть погашены только вместе с его жизнью, закрыты только вместе с крышкой его гроба. За долги, честь и жизнь мистера Кита Арчибальд Эшфилд чувствовал свою ответственность, и его удручало то, что Амос не был готов разделить эту ответственность вместе с ним.