Элисса из "Старых вязов"

Глава 11. Повинные

Амос шел по еще не вспаханному черному полю, держась подальше от дороги, чтоб случайные путешественники не заметили его. Его туфли и брюки изрядно измазались в грязи, на его лбу проступала испарина. Он походил на одинокого зверя, от которого отвернулась даже луна, поспешившая скрыться за траурной вуалью облаков. «Через час все закончится, — думал он. — Арчибальд Эшфилд больше не будет тяготить меня». Последние дни, подготавливаясь к тому, на что он решился, Амос жил лишь этой идеей, сотни раз проигрывая в голове, как это произойдет — заметит ли его Арчибальд, будет ли дом пуст, не остановит ли его кто-то или что-то. Он не задумывался, какими будут последствия. Единственное, что его беспокоило, — его долг: он должен совершить задуманное. И больше всего он боялся не тюрьмы и не виселицы, а того случайного или рокового Нечто, которое могло бы предотвратить его преступление. Все дни, что он готовился, он сторонился людей, не вступал с ними в разговоры больше, чем того требовали нужды. Он боялся, что кто-то может разузнать о его планах, прочесть его мысли или рассказать в задушевной беседе историю, которая бы пробудила в нем что-то давно забытое и заставила бы отказаться от своих намерений. Нет, ничто не должно помешать воплощению его идеи. Если он оробеет и даст слабину, он предаст Эстер.

Эстер, которая вверилась ему и передала злосчастную записную книжку. Сам того не признавая, Амос надеялся, что она ее не передаст, что она предпочтет разорвать с ним их тайные отношения, решит остаться быть верной мужу, и он, Амос, просто уедет в Бат предаваться страданиям покинутого возлюбленного и залечивать свои душевные раны ровно до того момента, пока он не найдет утешения в объятиях какой-нибудь благовоспитанной девицы вроде Элис, которой будет безразлично его прошлое и его материальное положение и которая будет беззаветно любить его, даже несмотря на то, что он сам никогда не сможет дать ей даже сотую долю той любви, кою он некогда отдавал Эстер. Но когда он завтракал в гостинице и посыльный Эшфилдов вручил ему записную книжку, мелкая дрожь пробежала по телу Амоса, а внутри что-то заклокотало. «Нет тебе жизни без Эстер, Амос, — подумалось ему тогда. — Нет тебе и покоя с ней». Книжка, переданная из ее нежных рук, внушала и ужас, и восторг, и уже через десять минут, оказавшись в своей комнате, Амос прижимал записную книжку к сердцу, как если б это была сама Эстер, и горячо шептал: «Всё сделаю, Эстер, всё исполню». Спустя два дня к нему пришла короткая записка из «Старых вязов», благоухавшая хорошо знакомым ароматом: в ней Эстер сообщала, что ее дочери решили не ехать с ней в Лидс к ее сестре Энн, поскольку Элис успела подхватить суровую простуду и слегла с ней, время от времени сваливаясь в горячечный бред, и Беатрис отказалась оставлять сестру одну в таком состоянии. Это путало планы Амоса. На присутствие юных мисс он не рассчитывал в своем плане, тем более что их спальни находились не так далеко от родительских в доме. Но и это злосчастие не могло заставить его отказаться от задуманного. Он знал: или сейчас, или никогда — если он откажется от преступления, на которое решился ради Эстер, он обманет ее доверие, он предаст ее, он потеряет ее любовь, он обречет ее на несвободу в этом старинном доме, скрывающемся в тени узловатых неказистых вязов за высоким забором.

Он дрожал. От холода или от страха, он не отдавал себе отчет в этом. Его руки зябли. В висках стучала кровь. На горизонте, как темная скала, к которой он должен был пристать и о которую мог разбиться, возвышались «Старые вязы». Амос нарочно замедлял шаг, то и дело оглядываясь назад, лишь бы не видеть приближения этой маячащей угрозы. Ему хотелось закрыть глаза и, открыв их, осознать, что мистер Эшфилд мертв — он испытывал брезгливость и ужас перед тем, чтобы убить дядю своими руками. Он ненавидел мистера Эшфилда, он его презирал, мнил не смыслящим в ведении хозяйства стариком, чьи выходки грозят разорить поместье, он ревновал к нему Эстер, он много раз воображал его убийство, он грезил о нем, эта сцена снилась ему по ночам, преследовала его, но теперь Амос ощутил неожиданную робость. Вопреки всей ярости, клокотавшей в нем, зревшей с малых лет, с того момента, когда он осознал, что вынужден ютиться в маленьком холодном пасторском доме, тогда как его дядя живет в дорогих хоромах, на которые имеет право чуть большее, нежели его отец и он сам, Амос не находил в себе достаточной смелости, чтобы его хладнокровно уничтожить.

Начал накрапывать дождь. Его капли мешались с испариной на лбу Амоса и еще больше размазывали грязь по одежде. «Отец назвал бы меня грязным грешником и разразился бы руганью, — подумал Амос, усмехаясь, — а мать лишь бы вздохнула и поставила чайник. Знали бы они, чем я стал, на что я иду — трижды бы отреклись от меня. Я сам от себя хотел бы отречься… Неужели я…?» Он на мгновение остановился и прикрыл глаза, чтобы ощутить, как холодные капли щекочут его шею и спину, пробираясь под одежду, окропляя ее. Он резко посмотрел на небо, как бы бросая ему вызов — вызов этому неподвижному, скучающему, устланному звездами, безразличному простору, который был, есть и будет свидетелем многих преступлений, до которых ему нет никакого дела. Звезды светили холодно и далеко, то и дело скрываясь за тучами, как если бы не хотели смотреть на него, жалкого, озябшего, промокшего. Такие же звезды сияли в глазах его отца, отстраненных и жестоких, но иногда в моменты гнева полыхавших, как тысячи солнц. Амос подумал, что, если бы небо сейчас всколыхнуло слепящее кровавое зарево, это бы ничуть не удивило его.

Он продвигался дальше. И вот перед ним тонкой паутиной предстали ворота «Старых вязов». Негостеприимные, они были закрыты, но Амосу, который в детстве вместо изучения Закона Божьего предпочитал воровать яблоки в соседском саду с городскими мальчишками и за которым никогда не присматривали гувернеры и няньки, как это обычно бывало с равными ему по рождению, ничего не стоило перебраться через них.

Амос хотел было двинуться по главной подъездной дороге к дому, но, заметив слабый огонек свечи в одном из окон, свернул на узенькую тропку, терявшуюся среди темнеющих в ночи ветвей и стволов вязов. Настанет время, и он, непременно, подъедет к «Старым вязам» среди дня в экипаже по главной дороге, слуги распахнут ему ворота, дворецкий проведет по каменной лестнице и откроет дверь, он зайдет, присвистывая и улыбаясь домашним, как полноправный хозяин, а Эстер обнимет и расцелует его… Но пока он чужак, изгнанник, нежеланный гость, последний человек, которого бы хотел видеть строгий хозяин дома, его дядюшка Арчибальд Эшфилд. Укрываясь за стволами вязов, подсобными постройками, умоляя сгустившиеся тучи не открывать луну и звезды, раньше чем кончится его дело, Амос крался к черному ходу. Обычно ленивые слуги оставляли его открытым, чтоб по утрам молочник, пекарь и мальчишка, посылаемый бакалейщиком, сами заносили продукты в дом и брали оставляемый им расчет, не тревожа прислугу, слишком занятую утренним сном. Арчибальд Эшфилд знал об этой негласной системе, но не придавал ей совершенно никакого значения; собственные распорядки прислуги в его доме вовсе не смущали его, покуда завтрак, обед и ужин подавались вовремя, а в комнатах было чисто и натоплено. Амос усмехнулся, подумав о том, что эта маленькая беспечность будет стоить его дядюшке жизни.