Элиз и Тьерри. Последняя любовь в Клевро

Аббатство

= Тьерри =

Путешествие в аббатство не волновало моих чувств ровно до того момента, пока лошадь не дернула повозку, и мой дом вместе с отцом и матерью, стоящими на пороге, не начали медленно удаляться.

— Четырнадцать лет — отличный возраст, чтобы начать учиться ремеслу лекаря всерьез, — увещевал отец, улыбаясь, пока мать собирала корзинку со съестным за час до отправления. — Брат Рауль оценит твою самостоятельность и ум. Не стесняйся задавать вопросы и интересоваться. Пусть его хмурое, бледное лицо не смущает — он человек душевный, пусть и немного замкнутый. Ведь это он обучил твоего старика всем основам. Так что я вверяю тебя в добрые руки.

Мама наклонилась и шепнула мне в ухо:

— Иными словами, будь собой и не выпускай маленького зайчонка, что живет где-то в глубине и настойчиво требует дать стрекача, поджав уши. — Мама уткнулась мне носом в щеку и громко фыркнула.

— Ну, ладно. — Вырвался я, поправляя плащ и рубаху. — Сами говорите, я уже самостоятельный, сами тискаете как котенка.

Отец усмехнулся и посмотрел на меня, полностью готового к путешествию. Он покачал головой, напоминая мне нашего спаниеля Молли. Когда она с любопытством изучала какого-нибудь большого жука, ползущего мимо. Мать присоединилась и оба улыбнулись чему-то одному им понятному. Родители всегда мыслили в одном направлении и часто общались без слов, переглядываясь. Как им это удается, всегда оставалось для меня загадкой.

Я почувствовал, как подкрадывается смущение и, не желая выдать себя, опустил взгляд на ботинки. Затем, не поднимая головы, подошел к столу, заглядывая в корзину с едой и лекарственными настойками.

Отец встрепенулся и передал мне небольшую книжицу в красном переплете:

— Это для брата Рауля. Скажи, я все проверил, здесь хорошие средства для укрепления тела.

Мать согласно закивала:

— После них в Клевро полгода не было простуд среди детей. Хотя ранней весной нас только так гоняли холодные ветра.

— Да, помню. — Отреагировал я, подавляя легкое раздражение от того, что отец и мать проговаривали то, что я знал не хуже их. — Думаю, пора.

Я так не думал. Но мне очень хотелось казаться взрослым и самостоятельным, поэтому я хорохорился и всячески изображал готовность к путешествию.

***

Дорога заняла трое суток. Дважды мы с возницей разводили костер и ночевали в поле жесткой колючей травы и на пригорке. Я впервые был так далеко от дома и был один. Новые робкие чувства свободы и больших мечтаний подкрадывались, но неизменно отступали, стоило им наткнуться на отвесную скалу из переживаний и неуверенности в себе.

Сколько помню, я всегда очень старался и всегда недостаточно. Отец любил повторять, что я слишком суров к себе. Но, по-моему, это он слишком добр. Врачевание — важное и ответственное занятие, в нем нет места снисхождению к глупости и лени.

В наш домик приходили жители со всего Клевро. При особенно тяжелых случаях пациентов приносили на носилках или катили в телеге. Самое яркое воспоминание о работе отца — день, когда на лечение поступил мельник. Его рукав затянуло в шестерни и руку раздробило. Он был бледный словно ножка срезанного гриба, в то время как из кровавого месива стекала яркая густая кровь.

Мельника принесли сыновья, а вот его брат уже отправился за священником. Никто не предполагал, что после такого можно выжить.

Отец не дрогнул и действовал решительно, не раздумывая. Руку мельнику пришлось ампутировать, а после прижечь обрубок, чтобы не было заражения. Благодаря верным и быстрым действиям к приходу священника, дело было сделано и больной нуждался в покое и отдыхе. Его жизнь все еще была в руках Всевышнего, но семья осмелилась на робкую надежду, они даже поставили свечу на выздоровление. В конце концов мельник выжил, пусть и передал дело сыновьям, сам предпочитая возиться с внуками. С тех пор вся его семья любила отца как родного и всегда кто-нибудь передавал ему мешочек муки свежего помола.

Вспоминая этот случай, я одновременно горжусь и испытываю тлеющее, словно от уголька, чувство стыда. Ни на мгновение я не усомнился, что все действия отца тщетны и мельник не жилец. Я не мог поверить, что можно противопоставить что-то столь сильному ранению. Не предполагал, что есть средства способные вырвать из лап смерти человека настолько окровавленного и бледного. Моя ошибка преследует меня: что если бы мельника встретил не отец, а сын? Из-за малодушия Тьерри Монтгрен мог потратить силы на уменьшение мучений, а вовсе не на спасение жизни… С тех пор я всегда очень внимателен, но, кажется, недостаточно.

***

В аббатстве, как и обещал отец, меня встретил брат Рауль. Он не был слишком любезен. Будто обладая ограниченным запасом слов, он не растрачивал их на пустые приветствия и болтовню о моем здоровье или дороге. Зато брат был очень умный. Сразу оценил отцовские записи и долго изучал их, пока я стоял перед ним не смея шевельнуться, несмотря на то, что был страшно голоден и ужасно хотел в туалет.

После того, как мне разрешили привести себя в порядок после дороги, брат Рауль составил мне компанию за обедом. Он рассказал много интересных историй о времени, когда пап´а учился у него врачеванию. Я громко смеялся слушая о временах, когда у отца были проблемы с зубрежкой трав и он успел совершить немало нелепых ошибок.

Ближе к вечеру мне было разрешено впервые навестить инфирмарий — маленькое больничное отделение в аббатстве. В нем властвовал брат Рауль. Он будто выпрямился и стал выше на пол головы, стоило ему перешагнуть вход в темную обитель, где отовсюду пахло травами и настойками.

Небольшое аббатство Морепо располагалось на приличном отдалении от любых населенных пунктов. Поэтому в инфирмарии была всего одна кровать, заправленная чистыми, но грубыми льняными простынями. Во время моего визита она пустовала. У противоположной стены стоял стол из светлого дерева, на нем лежали листы с разводами от пролитых настоек, а прижимал кипу бумаг тяжелый нож. Рядом стояла увесистая ступка, из нее торчал маленький пучок каких-то кореньев.