Элиз и Тьерри. Последняя любовь в Клевро

На подступах

= Элизабет =

Отец отбыл несколько дней назад. И при всех прискорбных обстоятельствах, отправивших его в путь, есть и положительный момент: папá успел избежать противной заразы, которая обрушилась на Клевро в последние дни.

Трое из слуг даже в нашей усадьбе слегли с головной болью и лихорадкой. Роза как самый суровый лекарь велела всем лечиться и не появляться на территории усадьбы. Она переживает, что я тоже заболею и по этой причине придется отложить свадьбу. Что совершенно немыслимо для всех, кроме меня. А вот я не против выиграть несколько лишних дней свободы. Но с таким надзором, это практически невозможно.

Моя камеристка стала настоящим стражником! Роза не выпускает меня из усадьбы, разве только для верховой езды. Да и в этом случае, когда я выхожу, моя белогривая Радость уже готова и привязана в ожидании. Что-то мне подсказывает, эта болезнь только повод, чтобы не дать мне видеться с сыном конюха, пока отец в отъезде. Как не прискорбно, Роза не зря переживает: мой будущий супруг, лишь бледная тень Готье.

Иногда влажными после дождливой ночи днями, Готье выгуливает Радость, а я любуюсь на то, как хорошо он держится в седле. Такой сильный и ловкий. Он любит животных: все собаки Клевро бегут к нему виляя хвостами, потому что знают, в карманах кудрявого юноши всегда есть чем полакомиться.

Роза сказала, что прошлым вечером наш главный конюх почувствовал недомогание и решил остаться в постели. Что она всячески приветствовала. Моя камеристка хотела выгнать и Готье на помощь родителю. Но в их семье недавно случилось пополнение, и мадам Монтгрен навещает новорожденную малышку, так что заодно осмотрит и отца семейства. Готье заверил Розу, что не оставит обязанностей в усадьбе и будет работать за себя и за отца. Едва ли Арно де Коменжу знакома хотя бы отдаленно такая преданность делу.

***

Лихорадка оказалась чем-то посерьезней обычной весенней простуды. Вечером, отправляясь за стаканом воды, я услышала, как кухарка рассказывала Розе, что мадам проезжавшая Клевро проездом и недавно разрешившаяся от беременности, потеряла малыша вчера ночью. Крохотный организм не пережил жара, охватившего хрупкое тело, и ребенок сгорел за считанные часы. Бедная мать! Бедная мадам Монтгрен… Она так много вложила сил в то, чтобы мама и малыш остались в живых, а тут такое несчастье.

Я так и не выпила воды. Стараясь не выдать себя, я вернулась в постель. Мне сложно далась эта новость, хотя смерти младенцев не редкость. Но благодаря стараниям семьи Монтгрен, мы в Клевро начали отвыкать от них. Не могу отделаться от мысли о том, что это плохое предзнаменование.

Серое хмурое утро омрачило очередное печальное известие. Ночью умерла мадам Лакур, пожилая мать торговки. Я не встречалась с ней, но Роза сказала мадам очень много болела и была слишком старой, чтобы пережить такой же сильный жар, что немногим ранее сгубил малыша.

Мне стало стыдно за то, что какое-то время назад я мечтала заболеть. И несмотря на то, что мой организм перенес бы тяжелое заболевание, даруя несколько недель свободы от удушающего обязательства перед отцом, но теперь, когда болезнь забирала более слабых и немощных, меня накрыло волной сожаления.

Я расплакалась, а Роза решила, будто является свидетелем глубокого сострадания. Она успокаивала меня, гладя по голове и пытаясь донести, что Господь забрал обоих, чтобы мадам Лакур могла присмотреть за новорожденным малышом на небесах, и ему бы не было так одиноко.

От нее же я узнала, что священник принял решение объединить отпевание обоих умерших и пригласить всех желающих. Не самая плохая мысль, учитывая сколь многие в Клевро подхватили ту же болезнь. Думаю, их родным будет легче, если они смогут провести время вместе, слушая красивые песнопения в церкви, и поддержать друг друга на заупокойной мессе. Мне пойти, конечно, не дозволено, хотя дочь виконта могла бы вдохнуть в души людей немного тепла и сил в эти темные дни, но Роза непреклонна. Обещала сходить сама и все мне рассказать.

***

Что-то страшное творится вокруг. Сегодня утром я проснулась и сразу почувствовала что-то неладное. Понадобилось время, чтобы понять — никогда ранее в усадьбе не царила столь звенящая тишина. Не слышен скрип половиц от шагов Розы, нет тихого перешептывания слуг. Но, что еще более жутко, даже за окном не слышен топот копыт проезжающих мимо лошадей, не было звонкого смеха детворы, криков рабочих и торговцев, обсуждающих последние новости. Клевро за окном будто замер и погрузился в мрачное, скорбное молчание.

Я спустилась и прошлась по усадьбе. Мои ощущения подтвердились. Впервые в огромном доме я была одна. Неожиданно пустые коридоры и холодные стены стали давить и преследовать, я поспешила вернуться к себе, чтобы усмирить накрывающую меня панику. Сдержать холодный ужас в привычной ограниченной и знакомой комнате было гораздо легче.

Я заставила себя подойти к окну. Не знаю, что я рассчитывала увидеть… Болото, на которое перенеслась усадьба по воле черного колдовства? Вопреки моим ожиданиям за оконом находился весенний Клевро. Вот только улицы были пусты, а наш двор заброшен.

Я была готова закричать, чтобы услышать хотя бы какой-то звук, как меня опередил звонкий лай. Совсем рядом в домике лекаря отворилась дверь, и из нее пулей выскочила рыжая собака. Она метнулась в одну сторону, и резко затормозив, оглянулась, будто ожидая команды. За ней сутулясь вышел месье Монтгрен.

Я окликнула лекаря и быстрыми шагами месье направился прямиком под окна:

— Заходите, заходите. Я открою! — поспешила сказать я, чтобы лекарь шел прямо к двери.

— Нет, нет! — запротестовал месье Монтгрен. — Мадемуазель Элиз, кто-то из слуг вышел сегодня на работу? Вы не одна? — взволнованно начал он, поднимая глаза к моему окну.

Я заметила сколько сильно осунулось лицо лекаря, будто он давно отказался от сна и отдыха.

— Никто не вышел. Я одна. — Не сумев сдержать дрожи в голосе, ответила я.