Элиз и Тьерри. Последняя любовь в Клевро

Снова в путь

= Тьерри =

Телега довезла меня до поворота, ведущего в город. С этого места я решил пройтись пешком. Причиной тому стало не столько попытка пойти навстречу кучеру, (который ехал дальше, и ему было бы удобней не заворачивать), сколько желание пройтись по главной улице. Сегодня в разгар недели жители Клевро должны были заниматься привычными делами — и многих можно встретить на этом пути. Я сгорал от нетерпения услышать их приветствия и расспросы о путешествии. Теперь, когда пробная ученическая неделя прошла успешно, я был ближе к тому, чтобы горожане узнали — в Клевро скоро будет два лекаря, а не один.

Но меня ждало совсем не то, на что я рассчитывал. Забор, который собирались чинить перед моим отъездом, сейчас стоял заброшенный и покосившийся хуже прежнего. За этим забором всегда билось сердце города: снующая малышня, взволнованные крики женщин, потерявших своих детей из вида, зазывания торговцев и веселые пересуды работников, идущих своей дорогой по делам. Впервые главная улица Клевро была такой тихой и пустынной: ни детского визга, ни смеха, ни гомона на рыночной площади. Только ветер, поднимающий дорожную пыль.

Я почему-то решил будто забыл о каком-то церковном празднике и все жители города находятся на главной площади или в церкви. Эта мысль успокоила меня, и я двинулся дальше, подозревая, что вот-вот услышу приглушенные голоса и получу ответы.

Медленно продвигаясь, я добрел до первых домов. Занавешенные окна и заколоченные двери усилили чувство тревоги. Я ускорил шаг, практически добегая до лавки бондаря. Первый дом человека, которого я знал лично и к которому мог безбоязненно постучаться за разъяснениями. Только я собирался броситься к двери, как обнаружил, что она открыта нараспашку. «Бандиты!» — пронеслось у меня в голове и сразу же пришла мысль, что в этом случае мне следует спрятаться в высокой траве и идти окольным путем. Но все измышления моментально выветрились, стоило увидеть, что внутри дома все было цело, хоть и заброшено. Будто хозяин вышел в спешке и вот-вот вернется.

Продолжать медленно двигаться среди пустующих улиц стало невыносимо, и я бросился бежать домой, прямо по главной дороге, не сворачивая.

Краем глаза я заметил, что некоторые двери, те что не были заколочены или открыты настежь, иногда помечены белой краской. Сначала белые кресты встречались через раз, но оказавшись в самом центре, я уже не видел ни единой постройки без подобного знака.

Эти зловещие символы довершили мое нарастающее напряжение, и как бы мне не было стыдно признаваться, я «летел» домой едва касаясь ногами земли. Заглядывая в самые потаенные уголки души, я понимаю, что спешил не проведать родителей и убедиться в их здравии, а искал объяснений и защиты.

Наш домик не был помечен. Двери тоже не выглядели запертыми, но окна на втором этаже кто-то плотно занавесил темными шторами. Прежде никто из родителей так не делал.

Глубоко вдыхая, стараясь отдышаться и страшась войти домой за ответами, которые еще пару минут назад мечтал получить, я почему-то взглянул назад на усадьбу виконта де Лавеля. Мне тогда казалось, что если там я увижу признаки жизни, то мне станет гораздо легче решиться войти. Эта усадьба всегда была островком благополучия и бурной жизни.

Но меня ждало горькое разочарование. Усадьба, как сердце города, не отличалась от него. Она застыла во времени, будто начиная сливаться с природой и зарастать травой и плющом (за те две недели, что меня не было, этого не могло произойти, но сила воображения дорисовала все за меня).

Внезапно, на втором этаже загорелся огонек. Я присмотрелся и понял, что это одна из хозяйских комнат. Кто-то в усадьбе виконта прямо сейчас, на моих глазах зажег светильник! Этого не мог сделать бандит или призрак — так я решил совершенно уверенно. Благодаря этому едва уловимому движению, мне стало ужасно стыдно за мою робость. Я собрался с духом и шагнул в дом.

Первый этаж всегда был приемной. Колокольчик у двери, большой стол, камин, шкаф и полки с настойками, книгами и много свечей, чтобы отец никогда не испытывал недостатка в освещении. Обычно, если камин не горел, то на этаже пахло сухими травами. Не так сильно, как в инфирмарии, где мне посчастливилось побывать, но очень похоже.

В этот раз все было иначе. После привычного звона колокольчика, оповестившего о моем приходе, мне в нос ударил сильный запах лекарств и чего-то затхлого и тяжелого. Камин не горел, как и ни одной свечи. Гнетущее чувство засосало под ребрами, и сердце заторопилось куда-то вслед за потоком мыслей, хлынувших в мою голову.

Сверху раздались шаги. Кто-то медленно и тяжело спускался. Я двинулся навстречу, но дорогу перегородила счастливая морда Молли. Она вертелась под ногами и виляла всем рыжим телом. Искреннее счастье собаки успокоило и отвлекло меня. Я присел перед ней, стал гладить тугие бока и чесать за горячими мягкими ушами молодого сеттера.

За это время, пока я отвлекся на собаку, спустился отец. Меня освещал мягкий дневной свет, а вот он оставался в тени.

— Тьерри! — Прохрипел он не то испуганно, не то удивленно.

— Ты забыл, что я приезжаю сегодня? — Растерялся я.

— Скорей, открой дверь и встань в проеме, — махнул рукой отец.

Я привык сначала делать, а потом уточнять. Особенно, если командовал отец. Но в этот раз что-то в его голосе заставило меня усомниться в том, он ли это и здоров ли. И тем не менее я выполнил указания.

Молли, после того как получила порцию ласк от меня, метнулась к ногам отца, будто не видела его так же давно. Это было удивительно, но зато я убедился, что предо мной папа. Молли любила его больше всех, особенно после того, как он вытащил из ее глотки рыбью кость, когда она была еще совсем щенком.

— Молодец, Тьерри. Спасибо. — выдохнул отец, будто я сделал что-то жизненно важное. — Теперь слушай очень внимательно, мой мальчик. Тебе нужно собираться и уходить. Ты помнишь моего брата?

Отец говорил быстро и тихо. Я с недоумением отметил у него одышку, будто спуск со второго этажа и быстрая речь измотали его. Мне ничего не оставалось, как кивнуть, припоминая суровое обветренное лицо так похожее на лицо моего отца.