Элиз и Тьерри. Последняя любовь в Клевро

Просьба лекаря

= Элизабет =

Я стала свидетелем тому, как город постепенно замирал, словно озеро перед наступлением зимы: полное птиц и жизни осенью и полностью заледеневшее и одинокое в разгар морозов.

В первые дни моего заключения еще можно было видеть из окна редких прохожих. Некоторые собирались, чтобы покинуть Клевро. Я подумывала отправиться вместе с ними, но почему-то так и не решилась. Слова месье Монтгрена преследовали меня: «Оставайтесь дома, мадемуазель. Это предписание врача». У дочерей виконтов выучка слушаться приказов лучше, чем у солдата. Поэтому я уныло провожала глазами каждую телегу, покидаюшую город, и мысленно желала им удачи.

Самого месье Монтгрена я тоже видела, а также его жену. Они часто обходили город с корзинами не то лекарств, не то еды. Удивительно, что лекарь разносит провизию. Хотя, если он запретил покидать свои дома, разумно с его стороны носить продукты, чтобы у жителей отпала необходимость нарушать запрет.

Глядя на эту самоотверженную семейную пару, мне было ужасно стыдно за свою бесполезность.

На второй день своего домоседства я окликнула мадам Монтгрен из окна и предложила нашу усадьбу в качестве помещения для больных. Так ей и ее мужу не пришлось бы обходить дома. Но мадам так сильно запротестовала, что мне стало неловко от своей глупости. Оказалось, что об этой болезни месье Монтгрен читал и кое-что понимает. Нам всем следует избегать лишних контактов и скопления людей.

Пытаясь хоть как-то загладить вину за то, что не додумалась до очевидных вещей, я предложила помогать мадам и хотя бы носить за ней вещи. Я бы не заходила в дома, но облегчила бы бремя лекарей. Но и здесь меня ждал отказ. Мадам Монтгрен улыбнулась мне самой ласковой, ободряющей улыбкой и сказала, что, зная о моем благополучии, ей всегда становится несказанно легче пережить еще один день. Она добавила, что любит смотреть на огонек в моем окне, когда на закате возвращается домой.

Мадам Монтгрен уже несколько дней не выходила из домика лекаря… Не знаю, видит ли она, но теперь с самого утра я зажигаю свечу и ставлю ее недалеко от окна.

***

Иногда мне кажется, что я умерла и застряла в чистилище. Из Клевро будто совсем ушла жизнь. Даже пение весенних птиц сменилось на гнетущее карканье ворон. Такое чувство, что теперь это их город.

Я приобрела привычку петь, когда работаю. Таким образом, я не бегаю все время к окну, в надежде, что мне послышался топот копыт или разговоры, оповещающие о добрых новостях. Нет ничего хуже, чем разочарование в эти дни, и я стараюсь его избегать.

Усадьба настолько большая и тихая для одного человека, что мне стало казаться, будто я слышу голоса: Розы, Готье, отца и, что самое страшное, мамин. Кто знает, может она действительно зовет меня из могилы? Или это болезнь ищет новые жертвы. А может, я попросту сошла с ума?

Учитывая все перечисленное, что приближающиеся шаги я поначалу восприняла за игру воображения. Но когда звонкий лай и чей-то голос стали слишком отчетливыми, я не смогла удержаться и выглянула в окно.

К моему дому шел сын лекаря. От удивления я опешила и не окликнула его, продолжая смотреть, будто он не был человеком из плоти и крови.

Парень уверенно шел к усадьбе, а у его ног вертелась рыжая собака. Она радостно подпрыгивала и повизгивала, умоляя о чем-то хозяина. Я рассмотрела, как всегда сосредоточенное лицо Тьерри, и улыбнулась тому, что он привычно бубнил что-то себе под нос. В его правой руке я заметила небольшую палку — предмет интереса собаки. Вероятно, юноша подобрал ее, чтобы бросить питомцу, но, кажется, совсем забыл об этом.

— Здравствуй! — крикнула я, улыбаясь. Мне очень хотелось подольше поговорить хоть с кем-нибудь, поэтому я старалась продемонстрировать всю любезность, на которую была способна.

— Здравствуйте. — откликнулся юноша, немного рассеянно.

— Ты идешь ко мне?

Он огляделся, и рыжая собачка, потеряв всякое терпение, подпрыгнула и попыталась выхватить палку из рук Тьерри. Животное планировало вырвать предмет, но потерпев неудачу, сразу же села напротив, не сводя пристального взгляда. Прежде чем ответить, Тьерри бросил палку, и собака тут же помчалась за ней.

— Да. — Протянул он и замолчал, отводя глаза в сторону.

Я предприняла попытку разговорить юношу:

— Твой отец запретил мне кого-либо пускать и выходить из усадьбы. Я не знаю, что творится в городе.

Я замолчала, ожидая, что он поймет намек и расскажет новости. Но Тьерри только огляделся и снова занялся собакой. Забрал у нее палку и, потрепав по голове, резко выпрямился, потирая пальцами лоб, будто болела голова:

— Я только вернулся и узнал о болезни. Отец говорит мне нужно уходить из города. Я иду к дяде. У него домик в горах. Он травник и после смерти жены живет вдали от людей. Отец говорит, нам лучше переждать вспышку мора там.

Он резко замолчал и снова, что есть сил, запустил палкой в сторону дороги. Не опустей улица, он угодил бы какому-нибудь прохожему в лоб. И кому я, спрашивается, улыбалась? Парень совсем на меня не смотрел. Не успела я сообразить, о каком море говорит Тьерри, как он впервые поднял на меня глаза:

— Отец говорит, вы должны пойти со мной.

— Что?

Юноша снова потер лоб и оглянулся на собаку, несущую палку.

— Отец говорит, нам лучше переждать у дяди. У него есть домик…

Начал слово в слово повторять он, но я перебила:

— Что за болезнь?

— Чума. — Тихо сказал Тьерри, но я прочла по губам ужасающее слово, что произнес юноша.

— Заходи в дом. — Хрипло крикнула я и поплелась к двери, оглушенная известием.

Конечно, где-то в глубине я чувствовала, что творится странное. Но мне удавалось уговорить себя, что это просто меры предосторожности против весенней лихорадки, из-за которых весь Клевро заперся по домам и скоро это закончится. Но теперь, зная о чуме, я почему-то с ужасом вспомнила, как ветер приносил вечерами запах гари, а также тонкий сладковато-гнилостный аромат. Мне казалось, от весенней жары забродил пруд на западе, и я ни секунды не потратила на размышления о том, что тухлая вода пахнет иначе.