Элиз и Тьерри. Последняя любовь в Клевро

Тихо не всегда значит пусто

= Элизабет =

Когда мальчик постучал и остался стоять словно статуя, я испугалась, что он не собирается идти дальше. Вот-вот развернется и скажет: «В доме никого, как я и говорил. Едем дальше». Не уверена, что смогла бы спорить. Пусть Тьерри и был младше меня, но во взгляде его серых глаз я ощущала какой-то металл и холодность. Возможно, погрузившись с головой в лекарское ученье, он стал слишком замкнут и далек от людей. Как говорить с таким?

Молли хотела последовать за хозяином, но он, наконец, собрался с мыслями и толкнул дверь дома. Стоило юноше скрыться внутри, мне не составило труда привлечь внимание собаки и уговорить ее остаться со мной.

Клевро некоторое время назад полностью погрузился в мрачную дремоту и тишина стала привычной. Но сейчас, я настолько обратилась в слух, желая услышать звонкий смех Готье или гортанный сипловатый бас его отца, что в какой-то момент почувствовала, как сильно тишина меня угнетает, если не сказать ужасает. Поэтому я из самых эгоистических соображений ласково позвала Молли и приказала ей сесть рядом. Громкое пыхтение маленького рыжего существа немного успокаивало.

Радость не могла остаться хладнокровной к звенящему напряжению всего моего тела. Кобыла начала переминаться с ноги на ногу, умоляя двинуться в путь, чтобы мерная ходьба отвлекла ее. Я зашептала ласковые слова для двух подружек, которые остались со мной и наклонилась, чтобы похлопать Радость по серой шее, как услышала вскрик.

Сердце мое подпрыгнуло и ударило в виски. «Это был Тьерри? Или Готье? И что мне делать, милостивые Боги?»

Я соскользнула с седла и позвала своего путника. Никто не ответил. И тут меня осенила мысль: месье Мерсье был не только конюхом, но и заядлым охотником. Что если, уезжая из дома, он оставил капканы, и Тьерри попался в один из них? Я поспешила на помощь.

У двери я помедлила, но, отругав себя за нерешительность, вошла внутрь. Сомнений не могло быть, семья Мерсье покинула этот дом, причем сравнительно давно. Пыль, грязь и разбросанные предметы немыслимы, когда в доме есть младенец. Я хотела пройти за лестницу, чтобы найти проход в погреб или мастерскую, но услышала тихий скулеж Молли. В этот раз никто не мог помешать собаке последовать в дом. Она стояла у двери, ведущей на задний двор, и громко обнюхивала порог, иногда останавливаясь, чтобы скрести лапой.

Я подошла к ней:

— Ты чувствуешь своего хозяина? — обратилась я к собаке, протягивая ладонь к двери, как обнаружила странный след на полу.

Пыли и песка там было заметно меньше, зато отчетливо видны две продолговатых полосы, будто недавно здесь что-то тащили. Я вышла во двор. Молли с заливистым лаем обогнала меня и убежала вперед.

В нос ударил сильный сладковато-прогорклый запах. Я поморщилась в поисках протухшего мяса или чего хуже — мертвой лошади, которую забыли выпустить, не оставляя ей шанса на жизнь. Но ничего такого не было, и я вернулась к изучению следов на земле. Они тянулись вперед и заворачивали за дом. Молли заскулила и пошла в ту сторону. Я прикрыла нос рукой, следуя за ней.

Скоро стали слышны тихие щелчки, отдаленно знакомые. Я бы вспомнила, что это за звук, если бы приторный, отвратный, гнилостный запах не становился сильнее, пропитывая одежду и волосы, пробираясь под кожу.

Стоило мне свернуть за угол дома, как первое, что я увидела, был Тьерри. Его трудно было узнать, половину лица закрывала какая-то холщовая тряпка, похожая на ту, в которую мы завернули сыр и сушеное мясо. Он сидел на корточках и как-то неловко пытался выбить искру из огнива. Я перевела взгляд ему за спину и увидела то, что разбило меня в дребезги.

Все что я знала, чувствовала, о чем переживала до этого момента полностью обесцветилось. На всю мою жизнь легла черная вуаль, пропитанная сладким, прелым, тошнотворным запахом смерти. Я зажмурилась и, всхлипнув, отвернулась. Но было поздно. Картина двора запечатлелась у меня в памяти на многие годы.

За спиной Тьерри стояла ручная телега. Одна из балок, за которые ее передвигали, опиралась о свежесрубленную колоду. Это способствовало тому, что «груз» не скатывался под собственным весом и не падал на землю. Я не сразу разглядела уложенное в телегу тело. Но стоило различить в зеленой льняной ткани подол платья, в торчащей коричневой коже, нос туфли, как я поняла, что смотрю на мертвое тело мадам Мерсье. После этого развидеть ее длинные белые руки, сжимающие некогда светлое одеялко стало невозможно. Что ей вложили в руки, гадать не приходилось: мертвая мать держала мертвое тельце своего ребенка. Я не стала рассматривать ни чернеющего лица матери, ни тем более младенца.

Не думаю, что долго разглядывала представшую передо мной страшную драму. Пораженная, я быстро зажмурилась и отвернулась. Но каким-то образом трагическая и ужасная картина будто отпечаталась на обратной стороне век. И даже с закрытыми глазами я отчетливо видела все детали.

Его я узнала по фигуре и волосам, потому что от лица мало что осталось: черные нос и губы; на месте красивых скул и щек — ошметки некогда загорелой кожи; уха тоже почему-то не было. Готье полулежал у телеги, прислонившись к ней спиной. Его голова была повернута налево, и я успела разглядеть ряд зубов сквозь дыру в щеке.

Скулы свело, и к горлу подкатила тошнота. Меня не вырвало, но я издала характерный звук из-за чего глубоко вдохнула запах болезни и смерти.

Тьерри встрепенулся и бросился ко мне. Не снимая маски он сдавленно и одновременно с этим строго спросил:

— Что вы здесь делаете? Я думал вы дождетесь меня снаружи.

— Я услышала крик, думала тебе нужна помощь, — жалобно заскулила я.

Если бы он тогда сказал что-то с укором и неодобрением, я бы сломалась. Я знала это, чувствовала, что ужас разорвал в клочья всю меня изнутри. Сил хватало только на то, чтобы тихонько выть, вместо того, чтобы сорваться в пропасть истерики.

— Ничего.

Я почувствовала на плече теплую ладонь.