Элиз и Тьерри. Последняя любовь в Клевро

Зови меня Элиз

= Тьерри =

Мы шли молча так долго, что мысли успевли унести меня далеко за пределы Клевро. Стоило моему отцу сказать «чума», и я был готов ко многому. Но даже меня, ученика лекаря, — которому приходилось видеть раздробленные кости и кровоточащие раны, — теперь трясло, и перед глазами стояли почерневшие лица покойных, изувеченные болезнью. Я покосился на мадемуазель Элиз. Если меня так сильно зацепило увиденное, то каково ей?

Отец как-то рассказывал о болезнях души. Некоторые женщины, потерявшие долгожданных младенцев, начинали вести себя странно. Церковь считала это признаком одержимости демонами, монахи сведущие в лекарском деле предполагали избыток желчи, но дядя как-то записал об одном из таких случаев следующее: «сердце ее треснуло, но не от болезни, а от одиночества и горя».

Я сам никогда не задумывался о причинах безумия, но знал точно, что иногда оно наступает после сильного потрясения. И еще знал, что помочь в этом случае буду не в силах.

Я повернулся и взглянул на мадемуазель. Все это время она печально смотрела под копыта своей кобылы или на Молли. Но стоило ей заметить мое внимание, как она встрепенулась и тихо спросила:

— Что было с лицом Готье?

Она застала меня врасплох этим вопросом. Особенно, учитывая, что последний час я старательно пытался перестать вспоминать лица умершей семьи конюха. Отчасти не желая бередить едва потухшие образы, я коротко и честно ответил:

— Крысы.

— А… Да. Наверное.

Она снова перевела взгляд на собаку, предоставив мне возможность пилить себя за неосмотрительность и идиотизм. Как иначе объяснить, что придумав десятки причин, по которым дочь виконта могла сойти с ума, я одним словом мог запросто усугубить ее состояние? «Крысы? Серьезно? А чего остановился на одном слове? Чего не расписал, как они его ели? Мог ведь просто пожать плечами».

Пока я судорожно подбирал слова утешения, мадемуазель заговорила первой:

— Так почему ты их сжег?

На этот раз мне хватило ума ответить чуть более развернуто, тем более, что, кажется, я не добил ее упоминанием о крысах:

— Очень давно чума уже губила людей. Отец читал о ней в свитках, когда проходил обучение у монахов Монрепо. И как-то один из хронистов отметил, что могильщики умирали первыми. А в другом месте было описано, что сжигание зараженных немного уменьшало распространение болезни.

— Как они могли что-то распространять, если умерли? — нахмурила лоб Элиз, глядя на меня как на глупца. По правде, я и сам в некотором смысле чувствовал себя таковым.

— Я не знаю. — Честность лучше нелепого мямлинья. — Но отец и дядя хорошие лекари, а ученикам положено слушаться.

Она покачала головой и по виду будто бы приняла мои слова, но возможно, просто хорошее воспитание не позволило ей спорить.

— Что теперь будет с их душами? — совсем шепотом спросила она.

Я не знал, что ответить. Тем более, как ни крути, стал причиной, возможно, воспрепятствовавшей вознесению на небеса нескольких душ.

— Многие монахи считают чуму карой небес. — аккуратно начал я. — Может, Господь позаботится о погибших от нее?

Я взглянул на девушку, молясь, чтобы она согласилась с моим предположением. Таким образом, я бы снял с себя груз, который оседал на мои плечи, пока мадемуазель неистово молилась во время сжигания тел.

Но она совершенно точно не поняла моих чаяний и просто отвела глаза. Я чувствовал, что этот натянутый шнур с тугим узлом в центре нужно ослабить и по возможности распутать, пока уныние, смятение и печаль не лишили нас жизненных сил двигаться дальше.

Когда-то мама говорила, что у меня в голове всегда слишком много мыслей, которые роятся вокруг доброго сердца, скрывая его от других. И забывая проговорить простые слова, что лежат в основе моих размышлений, я предстаю перед людьми холодным и отчужденным. Что, конечно, проблема для любого лекаря. Мама советовала не забывать проговаривать очевидные вещи, пусть даже они кажутся глупостью. Она добавляла, что в простых словах раскрывается моя светлая душа.

Кровь хлынула мне голову и застучала в висках. С трудом подбирая слова и сгорая от стыда, я все-таки заговорил:

— Я знаю, что Готье был вашим другом, и поэтому не стал звать вас, когда нашел их. Не хотел, чтобы вы видели его семью такой. — Я вел серую лошадь под уздцы и не оглядывался, но спиной чувствовал, как мадемуазель внимательно слушает.

Я был готов поклясться, что она сверлит мне затылок, даже темечко нагрелось. Но я упорно продолжал:

— То что вы решились остаться, чтобы произнести молитву и укрыть тела белыми тканями — по-настоящему смело и сердечно. Но, как бы увиденное не было ужасно, боюсь, мы можем снова встретить последствия болезни на пути. Я, конечно, постараюсь, чтобы этого не случилось, но… — в голове кружили окончания фразы, одно другого хуже: «это едва ли возможно», «это не в моих силах»… В конце концов, я решил не договаривать и сказать о другом. — Нам с вами нужно быть крайне осторожными и стараться не заболеть, а значит — держаться подальше от домов с больными. Поэтому вам понадобится все мужество и смелость, что у вас есть. Переждать в горах — хорошая мысль, но только при условии, что мы оба будем здоровы.

Мягкий топот копыт за спиной, совпадая с моим сердцебиением, отсчитывал время на которое нас окутало молчание.

— Тьерри, — позвала мадемуазель. Я обернулся. — Спасибо, что хотел уберечь меня от этой картины. Я сама виновата, что вошла. Ты же просил оставаться снаружи. — Она поморщилась.

— Да, но я рад, что вы вошли. Хоть это и не хорошо. Но одному там было находиться как-то…

— Я понимаю! — горячо кивнула она, широко распахивая карие глаза. — Как теперь спать ночами? Они наши знакомые и друзья и не хорошо так говорить, но ты сам видел почерневшую кожу, синие губы и впалые щеки? Они едва ли походили на себя при жизни. — Элиз закрыла рот рукой.

Мне стало немного легче от того, что мадемуазель разговорилась. Отец всегда считал добрым знаком, когда испуганные дети, которые сначала только таращились, не произнося ни слова, в какой-то момент начинали говорить без умолку.