Элиз и Тьерри. Последняя любовь в Клевро

Согреться

= Элизабет =

Я прикладывала нечеловеческие усилия, чтобы не стучать зубами и не трястись как кролик, когда Тьерри подходил ближе. Я старалась улыбаться ему, пока мы тащили хромую Радость во тьму рощи. Ливень стих и теперь нас жалили колючие моросящие редкие капли и обдувал прохладный ветер.

Юноша бросал на меня украдкой взгляды и, надо отметить, совсем не те, что я предпочла бы, учитывая обстоятельства. Кто бы мог подумать, что сын лекаря, этот замкнутый и отстраненный юноша на самом деле такой решительный и смелый молодой человек? Я считала его ребенком, который нуждался в моей поддержке. Теперь же ужасалась от одной мысли о том, как он воспринимал мое вежливое снисхождение, наверное, принимая меня за богатенькую клушу с заскоками! Больно думать, что он мог решить будто я избалованная нежная девица, не способная ни на что, кроме вышивки и абсолютная обуза в нашем путешествии.

Я сопела от напряжения, пока тянула Радость изо всех сил, чтобы мой вклад был заметен и старалась не думать о том, на что похожа после ливня, измазавшись в глине и грязи. Неожиданно от мыслей меня отвлек громкий радостный возглас Тьерри:

— Элиз, там домик! Скорее беги вперед, я сам доведу Радость.

— Ну уж нет! — Слишком эмоционально отреагировала я, но заметив его удивленный взгляд, спокойно добавила. — Вдруг там кто-то есть?

Он закивал:

— Верно. Давай сначала убедимся, что нам ничего не грозит.

Мы подошли поближе и юноша ушел вперед пригибаясь и петляя, хотя издали дом выглядел совершенно нежилым. Молли бесшумно побежала следом за хозяином. Тьерри заглянул в окна и толкнул дверь. Скоро из проема появилась его рука, а затем и он сам, активно жестикулируя и приглашая войти.

Домик не был заброшенным, но пустовал какое-то время. Скорее всего это было пристанище для охотников из Тревона и Клевро. Я слышала о таких от Готье. Его отец рассказывал, как застигнутый ураганом, ночевал в подобном домике. Охотники могут пользоваться всем, что найдут, но уходя стараются восстановить удобства: следят за дровами, водой и прочим.

Рядом с очагом лежали сухие дрова и немного коры. Тьерри бросился разводить огонь. Когда дело было сделано, я потянулась к теплу, почему-то дрожа еще больше. Я осмотрела маленькое помещение и глядя на сосредоточенное чумазое лицо моего спутника, меня вдруг осенило, что пламя не только греет, но и освещает. Я поспешила удалиться, чтобы привести себя в порядок и не придумала ничего лучше, чем:

— Пойду посмотрю, как можно устроить Радость.

Глаза Тьерри округлились, он схватил меня за запястье, но тут же ослабил хватку, когда понял, что я не сопротивляюсь и мягко подтащил назад к огню:

— Не пугай меня. Я могу решить, что у тебя лихорадка, которая лишила возможности здраво мыслить. Садись и грейся. Я сам проверю лошадь.

Он улыбнулся, и я не в силах сопротивляться ответила ему тем же. Мы нашли в углу какую-то шкуру и ковер, подтащили к очагу, и я уселась поверх, вытягивая замерзшие руки и ноги ближе к пламени.

Тьерри отошел к двери и топтался там, очевидно не решаясь заговорить. Я подумала, что возможно он не хочет уходить. Обругав себя за беспечность, я задумчиво произнесла:

— Как думаешь, может тут и еда какая-то водится?

— Сначала нужно как можно скорее согреться, — откликнулся юноша, ковыряя что-то в косяке. — Потом все остальное.

Я усмехнулась:

— Почему-то от огня только еще сильней морозит.

— Нужно снять одежду… — тихо пробормотал он, стоя спиной и продолжая с увлеченностью изучать косяк и стены.

— Что? — часто заморгала я, пытаясь осмыслить.

— Я займусь Радостью. А вам нужно снять с себя мокрую одежду и согреться. Лучше бы греться тело о тело, чтобы избежать озноба и лихорадки на утро. — Его голос становился тише, но я расслышала каждое слово.

— Ты хочешь, чтобы мы разделись и… — Слова застряли у меня в горле.

Тьерри замахал руками:

— Нет, нет. Это просто советы при переохлаждении. И вообще мне некогда греться, я пойду проверю лошадь и что там у нее с копытом.

Я не успела ответить, как юноша сбежал быстрее мыши. Дверь захлопнулась, а я осталась одна. «Просто советы, а кто их будет исполнять, если ты опять убежал под дождь и ветер?»

Мне пришлось собраться с духом, прежде, чем я смогла пошевелить замерзшими пальцами, чтобы развязать платье. Не успела я распустить шнур на спине, как дверь скрипнула и в комнате показалась половина туловища взъерошенного сына лекаря. Глаза его были зажмурены с такой силой, будто ему физически больно смотреть на свет:

— Я нашел это. Думаю, оно специально стояло, чтобы набрать дождевой воды. — Он протянул руку и поставил у входа деревянное ведро. — Я ушел и приду не скоро! Пожалуйста, согрейтесь.

Не дожидаясь ответа, он исчез. Я подтащила ведро к огню и нагнулась, чтобы сделать несколько глотков, как вдруг увидела свое отражение и содрогнулась: «Теперь я точно знаю, что у юноши не могло зародиться ни единой неприличной мысли, когда он заговорил о том, чтобы согреться друг о друга. Я бы к такому страшилищу вовсе близко не подошла!»

После «знакомства» со своим отражением и осторожными водными процедурами, я поспешила выполнить указания юноши. Отяжелевшее от влаги платье я разложила на столе; нижнюю сорочку, не желающую отлипать от тела, удалось подвесить над очагом — ее ткань легче и тоньше — был шанс, что хотя бы сорочка успеет просохнуть к утру.

И каково же было мое удивление, когда, оставшись нагишом, я все равно ужасно мерзла. Мысль о теплом теле живого существа, касающегося меня, вызвала волну мурашек, пробежавших по спине. Я заставила себя поверить, что думая об этом, я, конечно, представляла Молли. Но рыжая подруга бегала где-то рядом с хозяином.

Порывшись в сундуке, я обнаружила мешковину. Стараясь не принюхиваться, я набросила ткань к себе на плечи и смогла укутаться полностью. Не переставая краснеть, ощущая себя абсолютно голой, что в сущности было почти правдой, я выглянула за дверь и позвала Тьерри.