Элиз и Тьерри. Последняя любовь в Клевро

Вместе

= Тьерри =

Отец как-то учил, что шалфей снимает желудочные спазмы и помогает при тошноте. Но когда Элиз сказала, что эту травку их служанка держала специально для виконта, я прикусил язык и сделал вид, что удивлен ее познаниями и никогда бы не подумал, что шалфей можно заварить и пить как отвар. Незачем девушке знать, что ее пап´а обжора. Впрочем «формы» Доминика де Лавеля и без того давали некоторый повод к размышлениям.

Мы нашли аккуратно завернутый в ткань котелок и пару деревянных чашек. Я подбросил поленья в очаг и отполз в тень, как таракан. Не хотел смущать девушку босыми ногами, которые наводили на мысли о том, что скрывалось под холщовой тканью, а точнее чего там не доставало. Не знаю мучили ли эти мысли Элиз, но меня — да.

Лишившись платья, сорочки и прочих тканей, укутавшись одной мешковиной, девушка будто сдулась и стала выглядеть в полтора раза меньше. Очевидно, что такой тонкий и хрупкий организм стоило беречь с особой тщательностью. Был ли я способен на такое? Хороший вопрос без ответа.

Я боялся, что некоторых особенно прекрасных птиц не стоит выпускать из клетки, реальность обломает их крылья и отучит петь песни. Возможно ли, что и Элиз ради ее благополучия не стоило покидать усадьбу де Лавелей? Эти размышления захватили меня в момент, когда я увидел разорванные мозоли на нежных белых ладонях виконтовской дочери.

Впрочем, она суетилась и сосредоточенно занималась своими делами, будто меня вообще не существовало рядом, будто я не занимал ни единой мысли в ее голове — обидное наблюдение почему-то. Несмотря на это, я молча любовался плавными, но точными движениями. Там, где у меня все полилось бы все на пол или, случись хуже, не удержав ткани, я предстал бы полностью нагим, — эта девушка жонглировала чашками, травами, разливала воду и ворошила очаг почти одновременно, словно обладая тремя парами рук.

Мешковина будто приклеилась к ее телу. Не мелькнула ни голень, не оголилось плечо. Не то, чтобы я надеялся… Однако понял, почему монахи истязают свое тело голодом и работой, один голод от позорных мыслей не достаточно отвлекает.

Свет от огня окрасил волосы Элиз в рыжий цвет. С раскрасневшимися от духоты щеками и горящими глазами она выглядела как лесная нимфа. Помню, мама предупреждала, что если встретить такую в роще, то главное не смотреть ей в глаза, а то она заворожит и забудешь дорогу домой. Дочери виконта это подходит. Я не помнил виконтессу, но отец вспоминал о ней с теплотой. Возможно, она просто вернулась в лес к своему волшебному народу, оставляя в Клевро дочь, чтобы присматривать за людьми. И куда это меня понесло?

Отвар был готов и девушка аккуратно разлила по чашкам травянистый горячий напиток. Она взглядом позвала меня вернуться к очагу. Мгновение и мы снова сидели рядом, старательно занимаясь тем, что дули на обжигающий отвар, что угодно лишь бы не возвращаться мыслями к тому, что скрывается под мешковиной…

— Как думаешь, охотники могли оставить капканы? — внезапно прервала тишину Элиз.

Я в очередной раз отметил, что голову девушки занимали размышления о нашем выживании, а не хилый сын лекаря, пусть и совершенно обнаженный.

— Что ты имеешь в виду? — Хотя бы внешне, сохраняя спокойствие, спросил я.

— Наш конюх, Огюст Мерсье как-то рассказывал, что он ходит по тропе и собирает дичь, что попалась в его ловушки.

Глаза девушки искрились догадкой. Но стоит отдать ей должное, даже я задумался, а ведь и правда…

— Да. Силки. — Подтвердил я, растягивая слова. — Ловушки для маленькой дичи. Думаю, ты правда. Охотники должны были оставить силки. И если нам повезет, завтра мы сможем найти тушку кролика или фазана. Браво, мадемуазель.

Я изобразил, что снимаю перед ней шляпу, и она хитро улыбнулась, довольная собой.

Скоро глаза стали слипаться, и мы зевали по очереди, а иногда и синхронно. Ни капли не имея желания растягивать тяжелый и полный невезения день, мы стали готовиться ко сну. Выставили ведро на улицу, чтобы набрать еще воды. Подбросили поленьев в очаг. Хотя в домике и без того было более чем тепло, но никто не горел желанием проснуться посреди ночи в стылом помещении. Дождь так и продолжал стучать по крыше частыми и тяжелыми каплями. Так что отдельной задачей было прогреть домик так, чтобы наша одежда имела хотя бы какой-то шанс просохнуть к утру.

Когда мы аккуратно устроились на шкуре у очага, укрывшись накидкой и изо всех сил стараясь не касаться друг друга, Элиз спросила, вырывая меня из дремоты:

— Может, если придумаем как быть с едой, пробудем здесь подольше?

Я замер. Остаться в доме с Элиз, ослушаться отца? Мы были слишком близко не только к Клевро, но и к куда более населенному Тревону. Раз забрели мы, могут найти и другие… С другой стороны, вспоминая Клевро, едва ли сейчас кто-то бродит по лесам. Города или закрыты как Сен-Беруа, или «уснули», измотанные чумой.

До этого момента мы неплохо справлялись. Я еще раз вспомнил и поразился тому, как самоотверженно эта девушка тащила меня из низины, или как погоняла кобылу, пытаясь обогнать ливень… С Элиз было не так страшно остаться в маленьком домике вдали от людей.

Я почему-то знал, что не буду чувствовать одиночества и мне точно не будет скучно. Но тяжелым грузом навалилась ответственность. Когда болезнь отступит, нас найдут, что тогда будет с ней? Жених едва ли посчитает наше пребывание наедине (вдали от пусть даже напрочь слепой и глухой камеристки) необходимой борьбой за здоровье и жизнь. Он попросту откажется от Элиз. Тем более она что-то упоминала о том, что он глуповат…

— Пока нога Радости не заживет. — Прервал мой поток мыслей тревожный голос девушки.

Я уставился на ее золотые волнистые волосы, рассыпанные по шкуре и идиотски закивал. Очнувшись и поняв, что она не может видеть моих движений и ответил:

— Да. Конечно. Посмотрим.

Половину того, что неслось у меня изо рота в присутствии дочери виконта, мой отец бы назвал признаками развивающегося слабоумия.