Элиз и Тьерри. Последняя любовь в Клевро

Побег

= Тьерри =

После того дня, когда я вспомнил о бедной мамà и распустил нюни, Элиз стала обращаться со мной с осторожностью и особенной нежностью. Не уверен, что эта перемена мне по душе. Немного чувствую себя юродивым, с которым она старается быть поласковей, чтобы не спровоцировать очередную истерику.

И несмотря на всю мою благодарность за утешение и тепло я снова будто скатился на уровень маленького мальчика со двора, за которым дочь виконта следит, чтобы не дать в обиду. Хотя что меня смущает? Разве так не было всегда? Стоило мне повстречать Элиз на улице в Клевро в компании ее подруг или Готье, разве они не понижали голос и не старались, чтобы их «взрослые» разговоры не достигли моих незрелых ушей?

В любом случае, эти мысли не делали меня лучше или взрослей. Хочешь, чтобы девушка воспринимала тебя соответствующе, подотри сопли и не будь жалким. Чем я и занялся, убирая навоз за Радостью… Не уверен, что это верная тактика, чтобы вырасти в глазах дамы, но лучшее, что я придумал — оградить ее от столкновения с ароматными кучами.

Я все еще не мог поймать, когда Элиз просыпалась. Стоило мне открыть глаза, как оказывалось, что она уже ворошит тлеющие угли в очаге, чтобы подогреть для нас мятный настой. Волосы ее уже убраны в свободную косу и вообще, она всегда смотрелась свежо и бодро, будто встала за много часов до меня.

Умываясь, я неизменно поражался, как она может выглядеть так ладно, когда мое лицо можно легко спутать с поросшим мхом серым камнем? Вздыхая над внешностью, с которой мало что можно сделать (особенно удручало отсутствие вразумительной растительности на щеках; Готье к этому дню уже бы заколосился пышной густой бородой, а я по-прежнему выглядел как птенец неоперившийся), я устремлялся работать. Мы немного разговаривали по утрам о планах на день и старались подбодрить друг друга, молясь, чтобы день прошел как можно спокойней.

По счастью, в моем случае это срабатывало. В конце дня я всегда радостно возвращался в охотничий домик и особенно сильно грела мысль о том, что меня встретит Элиз.

Вечерами мы играли в камешки. В один из дождливых дней, я научил Элиз правилам игры, ни на что особенно не рассчитывая. Но оказалось, что эта девушка ужасно азартная. Она радовалась так, будто на кону стояли золотые прииски, не меньше. А однажды я пытался жульничать и когда был раскрыт, Богом клянусь, мне казалось, она отлупит меня палкой. Но фурия с горящими щеками сменила гнев на милость при условии, что я на утро отправляюсь стирать наши вещи и не появлюсь в доме, пока не высохнет хотя бы ее сорочка. Обман не стоил того, чтобы лишиться дня в мешковинах. Но что поделаешь, за все надо платить.

Когда мы не резались (будто на смерть) в камешки, то коротали время за разговорами у огня до момента, пока не начнут слипаться глаза. Я очень удивился, когда Элиз больше рассказала о своих надеждах и желаниях. Особенно о том, как ей не хочется прожить бессмысленную жизнь, и о мечте приносить пользу. По ее словам наша семья была настоящими ангелами во плоти, в то время как она скорее прожигала жизнь в праздности, чего бы там не говорил ее духовник.

Я впервые встретился с таким отчетливым порывом души быть полезной. И несмотря на то, что сам всегда относился серьезно к знаниям и врачеванию, никогда по правде не задумывался, к чему у меня лежала душа. Стать лекарем не было моим выбором, это было моей судьбой от рождения. Едва ли сын лекаря и повитухи, мог стать кузнецом. Но Элиз вообще не мыслила в таком ключе. Она имела счастье думать о себе, как о свободном человеке способном выбирать чем заниматься, пусть и считала себя птицей в золотой клетке. Но ей была ведома сама возможность, в то время как я просто подчинялся негласным правилам колеса жизни.

В этом смысле, я опять был обыгран умной образованной девушкой, представ пред ней абсолютно незрелым юнцом. Хуже некуда. Все это повергало меня в уныние, которое ей каким-то образом удавалось очень быстро рассеять ласковым словом или улыбкой.

Так прошли три дня, ловушки (пусть и не все) приносили достаточно мяса, чтобы прокормить нас и еще один желудок, принадлежавшей совершенно не скромной рыжей собаке. Мне все время казалось, что Молли объедает Элиз, выпрашивая у нее дополнительные кусочки. Но девушка заверяла, что наелась, и ей только в радость подкормить ласковую животину.

С учетом того, что Молли оказалось не охотницей, а недоразумением, дважды своим лаем вспугнув глухарей, когда мы подходили к реке, то кормить ее было не за что. А вот Радость шла на поправку. И на третий день на рассвете Элиз даже смогла проехать верхом до реки без того, чтобы кобыла захромала или отказалась идти, подгибая копыто.

Возвращаясь назад к домику, мы заметили изменения. Уходя, мы всегда прикрывали ставни у маленького окошка на торце дома. Но сейчас оно было открыто настежь. А изнутри отчетливо виднелись сполохи ярко горящего пламени. Чем ближе мы приближались, тем отчетливей до нас доносились низкие мужские голоса.

— Тьерри! Это охотники, они вернулись в свой дом! — Радостно воскликнула Элиз и помчалась прямиком к дому.

Я не успел схватить ее за руку, и сначала подумал, что может это даже хорошо. Голоса звучали бодро, едва ли там были больные. Очень быстро я увидел на крыльце то, что девушка заметила первой: кожаный вещевой мешок; связку из птичьих тушек; и большой красивый лук. Все подтверждало догадку Элиз, охотники вернулись в свой перевалочный дом. Но почему внутри меня все сжалось? И когда девушка оглянулась, подбадривая, поскорее догнать ее, я не смог заставить себя сдвинуться с места.

Счастливая Элиз зашла внутрь. Когда дверь за ней затворилась, и в домике стихли голоса, я, повинуясь внутреннему чутью, пригнулся и крадучись двинулся к окну. Я уговаривал себя, что ополоумел, и что буду выглядеть полным дураком, когда мужской дружелюбный голос скажет: «А где же этот твой спутник, девонька?». Все поймут, что я трус, бросивший девушку, у которой хватило духа и благоразумия войти в дом, а у меня нет. Но что-то внутри подсказывало, что если все именно так, то я рисковал исключительно своей репутацией. А вот если нет…