Элиз и Тьерри. Последняя любовь в Клевро

Объятия чумы

= Тьерри =

Я открыл глаза, когда Молли крайне настойчиво вылизывала мое лицо, пытаясь привлечь внимание. Пустой желудок рыжей подруги, как причину, я отмел сразу же. Вечером мы щедро поделились с Молли остатками из корзинки, переданной нам хозяйкой дома. Поэтому мои мысли сразу же метнулись к Элиз.

Я не просто моментально проснулся, но вскочил на ноги, осматривая хлев, словно пойманный врасплох зверь. Предчувствия не обманули. Пусто.

Проклянув себя за то, что так и не научился просыпаться вместе с дочерью виконта, словно безумец, я дернулся в сторону стойла. Радость на месте. Волна облегчения прокатилась по скованному от напряжения телу: «Значит вернется!»

Когда я немного успокоился, на смену паническим настроениям пришли логичные вопросы, вроде того чем мне заняться в ожидании Элиз, и когда стоит отправляться на поиски? Бежать следом — самый сильный порыв — я подавил. Как мне казалось, здраво рассудив, что, возможно, она хотела вернуться до того, как я замечу ее отсутствие. А значит, нестись следом, мешая ей было бы неправильным. Мы и так закончили вчерашний день чем-то вроде ссоры. Отчего мне было не по себе и несколько терзало.

Так что, понадеявшись, что Элиз порядочно напугана чумой, а значит станет избегать людей, я отвлекся на Молли.

Пусть жизни моей боевой подруги ничего не угрожало, но она все еще была не в лучшем состоянии. Я еще раз пощупал ее лапы и бога, нашел несколько шишек и, судя по обидчивым взвизгиваниям, несколько крупных синяков и ссадин. Промыл ухо и после всех истязаний щедро покормил вяленым мясом, а также дал два кусочка уже не такого мягкого, но все еще свежего хлеба.

Сидеть на месте не получалось и в конце концов я вышел на улицу. И сразу же был поражен скоплением людей, идущих по дороге к центру Тревона. Мадам Одиль говорила про привезенные в город мощи, но я и думать не думал, что они привлекут паломников! Я был в ужасе. Неужели весь город уверовал в кару Господа и совсем не собирался своими силами воспрепятствовать распространению чумы?

В своем время отца не отпускала мысль, что скопление людей и близость к больному каким-то образом обеспечивала заражение. Он ни раз отмечал, что несмотря на очищенный благовониями воздух, лекари, ухаживающие за больными, тоже заболевали и достаточно быстро. Отец чувствовал, что нам не все известно о распространении эпидемий. Он верил в выявленную им закономерность, что те, кто укрывался подальше от людей или смог уехать в малонаселенные селения, отрезанные от мира, тем каким-то образом удавалось избегать болезни.

Ничего удивительного в том, что он передал мне свои сомнения. Поэтому, увидев толпу, я опешил, будто смотрел в глаза болезни. Это шествие воспринималось мной, как массовый поход на эшафот. Мысль о том, что Элиз была где-то там, повергла меня в холодный ужас.

Но выхода не было, и я остался бродить по хлеву, как потерянный, не в силах найти себе место. Когда переживания сточили мои силы, я уселся на колоде для колки дров, одиноко стоявшей позади хлева. Молли, чувствуя мое волнение, положила рыжую голову мне на колени. И мы вместе, как преданные псы, стали высматривать нашу Элиз с преданностью и бесконечной надеждой в глазах.

Сидя на колоде, передо мной простирался вид вдаль на дорогу, та извивалась и, разворачиваясь от города, вела к дому хозяйки. Таким образом я видел тех, кто приближался, а вот путникам заметить меня было не просто.

Долгое время не было ни намека на возвращение Элиз. Только группы людей, идущих в город с молебнами, укутанные терпким запахом благовоний. Я уже начал задумываться над тем, чтобы пойти искать ее в город, как заметил двух молодых людей в приличной походной одежде, дущих против толпы. В Тревоне таких состоятельных слуг было не много, поэтому они всецело привлекли мое внимание. Оно тем более усилилось, когда эти двое свернули на узкую протоптанную тропинку, ведущую к хлеву. Я насторожился и решил подойти поближе, чтобы услышать их разговор, но при этом остаться незамеченным.

Мы с Молли осторожно подошли к торцу хлева (одна из досок была слабо приколочена, и я мог пробраться внутрь, минуя главный вход). Молодые люди по-хозяйски вошли внутрь нашего с Элиз укрытия и сразу же направились к кобыле.

— Наверное, это ее. — Задумчиво протянул молодой голос. Если бы я не знал наверняка, решил бы что он принадлежит женщине.

— Отлично. Запрягай. Забираем ее и назад. Хочу успеть на Крестное шествие. — Второй звучал как любитель выпить. Он будет и сейчас был под мухой.

Первый цыкнул:

— Такая хорошая и дорогая лошадь, а мадемуазель решила оставить ее какому-то пацану.

— Пхэ! — Фыркнул тот, кто очевидно, был постарше. — Мадемуазель скоро станет мадам Арно, так что все ее — его. И никаким пацанам не положено.

Я похолодел и пока приходил в себя, стараясь не шевелиться, эти двое звенели упряжью и суетились вокруг Радости. Наконец разговор возобновился:

— Как думаешь, успеем вернуться в Сен-Беруа? Я тоже хочу остаться на шествие, но приказали ж ехать немедленно, как найдем мадемуазель Элиз. — женоподобный голос звучал плаксиво, с опаской.

— Папаша ее сгорел за сколько? Дня за три? А молодой господин только начал испытывать недомогание. Ну и дополни тем, что месье де Лавеля бросились лечить с запозданием. А для де Коменжей все самое лучшее! Лекарь очистил воздух благовониями, так что господин, может, еще поправится. Так что успеем на ход, а после пришпорим лошадей. Успеется. — Протянул он. — Свадьбу с мадемуазель они сыграют тут же, стоит ей порог усадьбы переступить, так что не кипиши.

В горле застрял ком и прошел дальше с болью, отзываясь где-то в груди. Виконт де Лавель умер от болезни, а теперь болен и жених Элиз? И они торопят свадьбу? Неужели чтобы не потерять связи виконта? Да кому нужны эти связи, когда мир трещит по швам! Мне хотелось дать пинка этим спокойным и глупым людям, после чего броситься в Тревон за Элиз и, не спрашивая ее мнения, вывезти в горы, как мы и планировали.