Элиз и Тьерри. Последняя любовь в Клевро

Собака, лошадь, девушка

= Тьерри =

Какое-то время я шел будто пьяный, но толпа, с которой я чуть было не столкнулся, отрезвила меня и моментально привела в себя. Ужас от увиденного преобразовался в удушающий страх за Элиз. Ее отец мертв, а двое громил собираются тащить девушку в эпицентр столпотворения к больным и умирающим.

От одной мысли, как люди с гноящимися язвами на шеях и гниющими мягкими тканями будут касаться Элиз, пусть даже невзначай, сводила меня с ума. И вот я уже бежал, едва касаясь ногами земли, выбирая окольные пути к городу, минуя главную дорогу. Постоялый двор, где мне следовало искать Элиз, находился в центре Тревона, поэтому возвращение к главное дороге стало неизбежным. Картина, представшая перед моими глазами, повергла меня в леденящий душу ужас, я одновременно обмер и не мог отвести взгляда.

По широкой центральной улице стремительно растекалась река из людей. Я видел босые ноги детворы, которую за руку тащили ополоумевшие матери с наспех покрытыми головами. Местами мой взгляд выхватывал лица с почерневшими, словно обугленными, пятнами. То тут, то там, кто-то надолго заходился густым булькающим кашлем и в конце схаркивал что-то под ноги. Старики с закатившимися глазами и будто высохшей на болезненно-белом солнце кожей потрясали руками, не заботясь о том, чтобы не толкать стоящих неподалеку.

Все что-то выкрикивали, стонали, молили, негодовали и даже рыдали… Этому гвалту вторил колокольный звон с базилики, привлекая толпу в свою сторону. И она мучимая лихорадкой и мыслями о наказании за грехи тащилась к месту перезвона. Всюду лица искаженные, вспотевшие, воспаленные. Мелькали руки, хватающие за одежду, потрясающие крестами.

Я бы молился, если бы толпа, идущая на страшный суд, не вторила моим словам. Не в силах соединиться с ними хоть в чем-то, я повторял имя Элиз про себя, как заклинание. Элиз, Элиз, Элиз… Только бы ее не было здесь, только не в этом кошмаре.

Наконец, толпа взревела и бросилась в сторону. Кто-то объявил о том, что из базилики вынесли останки святого. Волна людей двинулась еще быстрее, крики стали еще более надрывными и громкими. Здесь собрались все: были и больные и здоровые, и дети, и старики… Лица многих белели бледнее серой глины, прочие горели и истекали потом. У некоторых я заметил такие же опухоли на лицах и руках, что и у мертвой девушки, лежащей на втором этаже мадам Одиль. Я с содроганием подумал, о том, что женщина и ее сын где-то в этой мешанине тел, рук, ног… Но быстро отогнал от себя мысли о прочих, меня интересовала только Элиз.

Я двинулся окольным путем, нырнув в переулок за зданием похожим на баню. Пробираясь по узкому проходу, распугивая спрятавшихся от шумихи крыс, я мчался не жалея сил. Стараясь не наступить на местных серых обитателей, которые вызывали у меня тошнотворные позывы, я то и дело врезался плечами в стены, болтаясь как огурец в бочке. Боли я не чувствовал, но предполагал, что расплата придет позже.

Наконец я вырвался из давящего со всех сторон лабиринта и остолбенел, не смея сделать и шага. Кажется, я ни разу не вздохнул пока бежал меж домов, иначе как объяснить то, что осталось для меня незамеченным?

На задворках Тревона, туда куда могли пройти только последние забулдыги и мошенники стояли телеги с горами тел: разлагающийся здесь вдали от глаз горожан — крысиный пир… Я что есть сил дернул за рукав от рубашки, отрывая его, и обвязал тканью рот и нос. Надеясь, что запах несвежей материи, впитавшей аромат моего тела, перебьет смрад от тления, стоящего здесь недвижимым столбом и теперь пробирающийся мне внутрь, въедаясь в кожу и кости.

Словно паук, я медленно продвигался, не отлипая спиной от прохладного камня. «Это город погиб, ПОГИБ! Никакие останки святых не способны спасти его» — вторила мысль не прекращающемуся звону колокола.

Я продолжил двигаться по переулку вдоль главной улице и предполагал однажды выйти к остерии Святого Михаила, где по заверениям мадам Одиль остановились мужики, которые искали дочь виконта.

Мне все время казалось, что на телегах, груженых некогда живыми людьми, что-то едва уловимо движется. Я бросался высматривать среди тел несчастного, кто еще жив, но был обречен с хладнокровной жестокостью на ужасающие последние часы жизни. И каждый раз это была очередная крыса обнаглевшая настолько, что трапезничала не обращая внимания ни на меня, ни на рыжую грозу всех грызунов.

Молли была далека как никогда от того, чтобы охотиться. Она жалась и поскуливала, бросая печальный взгляд и вопрошая, не можем ли мы покинуть это, наводящее на нее ужас место.

На первом же повороте, ведущем назад в оживленную часть города, я поспешил свернуть и, кажется, впервые вдохнул больше, чем наполовину своих легких. И тут же закашлялся от перехватывающего дыхание запаха гари. Порывистый весенний ветер уносил едкий дым в сторону от переулков и поэтому я обнаружил пылающее здание, только когда покинул их.

Мне все еще был слышен гомон толпы и колокола, но я задержался, глядя на пламя пробивающееся из окон, пытаясь разобраться, зачем поджигать дома, когда немногим позади стоят телеги груженые мертвыми телами больных.

Спустив повязку с носа на грудь, предполагая, что она мне еще понадобится, я подошел к ухмыляющемуся парню:

— Что это за здание? — В этом безумии я едва ли смог бы сориентироваться, где искать постоялый двор. Как бы я не хотел избежать контактов с кем-либо, но мне нужен был проводник.

— А? – Треск горящего дерева, колокола и гомон толпы, а так же расстояние между нами не позволили веснушчатому юнцу расслышать мои слова.

Я подумал, что мне не так уж и важно, что горит. Не стоит тратить драгоценное время на любопытство.

— Не подскажешь, где Остерия Святого Михаила? — Я прикрыл нос и рот рукой, словно спасаясь от дыма, но мне хотелось отгородиться от любого жителя Тревона по меньшей мере толстой каменной стеной.

Парень ухмыльнулся:

— Так вот она. Горит!

Я не сразу понял смысл его слов. Хотел повторить, что меня не интересует, что горит, я искал остерию. Но слова застряли в горле комом и сжали внутренности так, что мне было не вдохнуть. Я очумело уставился на пламя, разъяренно рычащее и пожирающее дом изнутри. Юноша решил рассмеялся моей реакции и пояснил: