Элизиум. Книга 2. Рассвет

Часть вторая. Вечная юность

Тем, кто помнит о муках и смерти
Я советую только одно:
Никогда в полной мере не верьте
Страшным книгам и злому кино.

Потому что над книгою страшной,
Даже если он сам не признал,
Каждый вечер трудился бесстрастный,
Очень старый профессионал.

Потому что над злою картиной,
Лицемерно глаза опустив,
Торжествует с улыбкой невинной
Создававший ее коллектив.

Автор может быть трехнутый гений,
Режиссер может глыбы ваять,
Но нельзя не творить ради денег,
Если это работа твоя.

Лишь стихи – средоточие воли,
Неподдельные слезы души,
Вам расскажут об истинной боли,
Об огне, что нельзя затушить.

Поэт Тиняков прочувствованно шмыгнул раскрасневшимся от водки носом:

– Ну, может же, с-сукин сын, когда захочет! Но нельзя не творить ради денег, если это работа… Браво! Гений! Просто и ясно, как… навозная куча в летний день! А то все какие-то сны, какие-то ландшафты, какие-то душевно-сердешные перипетии… тьфу!

– А что же с твоею музой? – небрежно спросил Рейнеке.

– Да щас-щас, господи… Нет, этот Евгений, майский жук, д-должен ехать сюда. Ей-богу, мне пора с ним откровенно потолковать о поэзии! На фоне этих ур-родов… у которых… нету родов! Хе-хе! И стихов приличных нет. Лезет в петельку Есенин, а Маяк под пистолет! Не родиться исполину в век наш жалкий и недлинный, полный горестных примет!

Рейнеке помотал головой.

– Не то.

– Ам-м… да-с… Сию минуту, мэтр!

Тиняков наморщил лоб и принялся кругами бегать по комнате, что-то маниакально шепча. Рейнеке беззвучно вышел.

«Крысиный король» снова был в сборе. Банкет перевалил за середину, и легкое сыто-пьяное оцепенение накрывало вальяжных, не изменяющих себе ни в чем и никогда, гедонистов и сибариток.

Несколько похудевший, благодаря диетам и корсету, Коллингвуд перешептывался со своею, в кои-то веки наметившейся пассией. Гиббс и фон Кербер спорили о стратегии победы на Сомме. Берни рассуждал о третьем пути выхода из кризиса. Леди Хантингтон вежливо отговаривала внезапно нагрянувшего из Австралии дальнего родственника от вступления в игру.

– Вы пожалеете-е!

– Что значит, пожалею, красавица? Я хозяин своей судьбы!

– Вы дурак, Джон.

Рейнеке зашел в комнату к леди Бернгардт, которая уединилась на балконе, глядя в туманные мартовские сумерки.

Ее молодое прекрасное лицо полуобернулось к нему. Край высокомерного излома брови чуть приподнялся.

– Казнь есть казнь, – промолвила баронесса. – Или вы забыли об этом?

Рейнеке многозначительно покачал головой.

– Когда мне было семнадцать, я услышала от вас эту историю. Ни одна женщина, от королевы до шлюхи, не выпьет молодящего зелья, без уверенности, что с концом второй юности оборвется и ее жизнь.

Леди Бернгардт повернулась к Рейнеке и оскалилась холодной улыбкой.

– Вы хам!

– Я молод, – возразил Рейнеке. – Уже много-много лет. И ликом, и душой. А вы… вы старая, несносная, ворчливая… И были такой всегда, даже, когда жизнь, красота и шарм били в вас ключом.

Глаза баронессы полыхнули гневом, но она ничего не сказала.

– Я надеялся, что вам это поможет! Правда. Но, дорогая, надо хоть немного работать над собой. Чем вы занимались все это время? Ваша вновь обретенная юность – прелестное платье, которое вы повесили в гардероб и ни разу так и не надели. А теперь вы страдаете, что я не отравил зелье, и вам придется пережить унижение внезапной и неотвратимой новой старости.

– Это самое подлое, что вы могли сделать, – поджав губы, прошептала леди Бернгардт. – Точнее не сделать!

– Вы упрекаете меня в моей природе.

– Да, Рейнеке!

Баронесса, тридцати шести лет, выглядела все той же старинной, сумрачной башней, пыльной и заброшенной. На ней было новое, но по-прежнему закрытое, лишенное изящества темное платье. В фальшивых чертах не теплилось даже румянца жизни. Старческие глаза под омоложенными веками, взирали тускло и, в то же время, пронзающе зло.

– Те дни, когда вы прятались под маской смазливого студента, а я ходила за вами по пятам – это моя юность, и другой нету. Я похоронила сына. А мои знакомые, благодаря вам, шепчут теперь обо мне невесть что. Это нелепо… н-но я рада, что Селена не может меня видеть.

Она подошла к Рейнеке вплотную.

– Я останусь молодой до конца жизни, когда бы он ни наступил! И после! – прошипела она. – Ты будешь проклят, если не выполнишь мое условие!

– Я честно надеялся, что мы расстанемся в согласии и любви, – всплеснул руками Рейнеке.

Она схватила его за лацкан так резко, что на мгновение Рейнеке изменился в лице, как простой смертный.

– Ты не посмеешь унизить меня… перед этой сволочью!

– Сволочь получит свое, – ухмыльнулся Рейнеке. – Вся, без исключения. А что касается вашего каприза… вашего условия – мертвые не стареют, миледи!