Элизиум. Книга 2. Рассвет

Каменноликий

Евгений долго ломал голову над новым ребусом игры, пока ответ, как это всегда и случалось, не постучался в его разум по собственной воле.

Книга задавала четыре вопросительных слова: «когда?» «где?» «кто?» и «за что?»

Разгадав довольно несложный шифр, Евгений нащупал ответы. Это были цвета: зеленый, белый, красный, черный, которым, по определенной закономерности, соответствовали четыре слова: «день», «город», «пастор», «венец».

– Зеленый день, белый город, красный пастор, черный венец – что это может значить? – спросил Евгений лежащего на кровати Гроувса.

Тот пожал плечами, глядя на вертящийся в потолке деревянный винт, который ничуть не спасал от жары.

– Как всегда, без понятия.

– Тут в цветах все дело! – подал голос Борис. – Зеленый, красный, белый… Че там еще?

– Черный.

– Ну вот. Это у нас в гражданскую так было. Мазались все разной краской: кто в Красные подавался, кто в Белые, кто в Зеленые… И эти тоже были – Черные… Мы их чертями звали.

– Кто мазался? – не понял Гроувс.

Остаток дня прошел в спорах и догадках. К ужину Евгений додумался, одолжив у соседа-художника краски, изобразить один за другим все четыре цвета.

Вышел итальянский флаг.

«Плюс черная полоска…»

Евгений сразу понял, что черный цвет смотрелся бы лучше в виде каймы.

«Итальянский флаг в черной рамке – историческая данность последних десяти лет».

Оставались вопросы лишь по существительным: день, город, пастор и венец.

«Зеленым днем жители древней Италии именовали праздник, посвященный благой богине Майе, покровительнице земли и плодородия, отмечавшийся в первый день третьего месяца весны», – значилось в толстой энциклопедии, которую Евгений раздобыл в каирской национальной библиотеке.

Искать три следующие разгадки, имело смысл уже по прибытии.

Евгений сам не заметил, как пески и шумные толпы египтян навсегда исчезли за кормою в синей дали.

Рим встретил путников своею знаменитой игривой желтизной. Желтело даже то, что не было желтым.

«Магия итальянского солнца…»

Евгений уже видел этот город прежде, когда несколько лет назад ездил с Ларой в свадебное путешествие (апофеоз щедрости покойного Николая Самсоныча). С тех пор вечный город весьма и решительно похорошел.

Новый правитель Италии отличался от Евгения во всех своих взглядах, кроме нетерпимости к засилью уличной торговли, рекламы, красной агитации, разрухи и грязи. Ничего из этого на центральных римских улицах более не водилось.

Город был нов, чист, свежевыкрашен и украшен по строгим стандартам, словно подтянутый офицер-карьерист, поправляющий перед зеркалом ремень.

Даже тени от домов и деревьев кто-то словно бы заботливо стер с покрытых новенькой плиткой тротуаров и брусчаточных мостовых.

Прохожие с достоинством шли по своим делам, под сенью торчащих вдоль улиц триколоров. Непривычно тихо, не гудя и не взвизгивая, катился транспортный поток.

Столица готовилась отмечать День труда.

Чем ближе друзья подходили к центру, тем чаще с фасадов домов и громадных стендов на них смотрело одно и то же лицо, в окружении фанатично счастливых физиономий.

Дуче в заводском цеху, Дуче с молодежью, Дуче рассматривает чертежи, Дуче работает в поле.

Гроувс пошутил, что Муссолини несказанно повезло с формой черепа.

Евгений пропустил эту ремарку мимо ушей, но спустя минуту осознал всю ее верность и глубину.

Благодаря массивной первобытной челюсти и как бы сужающимся кверху чертам (которые, к тому же, нарочито подчеркивали все портретисты) вождь был похож на древнего истукана.

«Изваяние, на которое, как ни старайся, всегда будешь глядеть снизу вверх».

– Каменная башка с острова Пасхи! – резюмировал Гроувс.

Он повторил то же самое громко и нараспев, наслаждаясь безопасностью языкового барьера.

Евгений немало изумился, увидев, что средневековое сердце Рима словно попало под гигантский каток, сравнявший с землей целые кварталы. На их месте стучали лопаты и тарахтела техника. Опутанные лесами, в пыльной дымке проступали контуры новых горделивых зданий. Арки, колоннады, жаркий, курящийся асфальт.

Дуче жаждал возвращения античной славы, плюя на наследие «промежуточных» эпох.

Евгений вдруг ощутил скорую конечность всех этих мощных начинаний.

«Горе стране, где у первого лица выпирает подбородок, а не лоб» – вывел он нечаянно мудрость, достойную греческих философов.

При всей несопоставимости уровня культуры и достатка в Италии и в России, то, что воцарилось здесь, было на порядок мельче, слабее и примитивнее, чем страшное, но «большое» детище Ленина.

– Куда мы вообще идем? – отирая платком лоб, проворчал Борис, тоном капризного мальчика.

Ему не было дела ни до Рима, ни до фашистов, ни до чего-либо еще, кроме серой хмари, бродившей в его душе.