Элизиум. Книга 2. Рассвет

О.В.Р.А.

Место, где оказались Евгений и Гроувс, называлось именно так. Хотя ни тот, ни другой не имели об этом представления.

Их поместили в разные камеры. Евгений сумел преодолеть несколько адских часов кромешного ужаса в четырех стенах.

Он знал, что то, что они сотворили, не подлежит прощению. Но также хорошо знал он и то, что не умрет. Он не мог умереть! Его спасут, как это было уже не раз. Его спасет эта богом проклятая игра, спасут эти гады, не желающие потерять любимую игрушку!

Больше всего Евгений боялся пыток. Сама мысль о них обжигала подобно окунанию в кипяток из серной кислоты.

Порой он, затаив дыхание, прислушивался к звукам из соседних камер, ожидая услышать истошные крики. В иные минуты лихорадочно строил план самоубийства, для которого у него теперь не было даже ремня со шнурками. Потом, задыхаясь и давясь, судорожным шепотом взывал к богу.

Облезлые стены, койка без матраца, заплеванный пол, крохотное решетчатое оконце вверху…

Дверь со стоном отворилась.

Темный силуэт приказал на выход.

Его повели по длинному страшному коридору с едва коптящими висячими лампами и двумя рядами слепых, как могильные камни серых дверей.

Тремя этажами выше, за обитой кожей дверью его ждал тусклый кабинет, со стены которого сквозь табачный туман взирали знакомые горделивые глаза.

За столом, под портретом Дуче сидел человек в офицерском мундире. Рядом стоял кто-то рангом пониже. В углу, за маленьким столиком с печатной машинкой примостилась секретарша в погонах.

Евгения усадили на стул, закинув руки в стальных браслетах за спинку.

Офицер что-то сказал по-итальянски. Стоящий рядом тут же перевел вопрос.

Его допрашивали спокойно, методично и даже немного лениво. Евгений говорил правду, боясь нарваться на резкое недоверие (мистики в «правде» хватало с избытком). Не упомянуты остались лишь Борис, роль Гроувса в гибели людей (Евгений все свалил на Моро) и то, что было спрятано в его правом носке.

Сидевший перед Евгением человек (его, как предупредил переводчик, надлежало называть: господин комиссар) словно бы откладывал самое «сладкое» на потом.

Он не очень походил на итальянца. С такой внешностью он бы вполне мог быть немцем, американцем, шведом или русским.

Уникальной особенностью его лица была миниатюрность черт. Над внушительными петлицами и черным галстуком, на широком бледном овале, где можно было ожидать железную челюсть, раздутые ноздри и волчий взгляд, красовалось что-то утомленно-капризное, почти женственное. Легкий румянец и волнистая русая челка лишь довершали это впечатление. Бесцветные глаза смотрели равнодушно-сонно, без намека на кровожадность.

Его переводчик: худой черноглазый брюнет лет двадцати пяти старался, как мог.

– Похоже, вы не совсем понимаете, куда попали, – произнес он, наконец, самые страшные слова.

Евгений обмер.

Господин комиссар поднялся, вынул из-под столешницы резиновую дубинку.

Он избил Евгения – быстро, цинично и банально, не нанося зримых увечий. Переводчик тоже поучаствовал, пару раз стыдливо ткнув Евгения сапогом. Машинистка не повела и бровью.

Евгений задыхался, корчась на полу. Его вновь усадили на стул.

– Так бьют в школе, когда хотят отнять деньги, – пояснил офицер устами переводчика. – Настоящие допросы, со всеми атрибутами, мы устраиваем в другом месте. Рядом.

Евгения допрашивали еще час, пытаясь выяснить, кто он такой на самом деле, и на какую страну работает. Но больше не били.

Потом отвели обратно в камеру.

Следующим утром, тащась на допрос, Евгений встретил в коридоре Гроувса. Его вели в противоположном направлении.

Евгений еще не видел себя в зеркале, но Ричард выглядел явно хуже. Он не проронил ни слова, лишь во взгляде его черной пропастью зияли страх и отчаяние.

– Вы утверждаете, что вы давно погибший русский писатель Майский?

Евгений кивнул.

Господин комиссар выложил перед ним его фотографию из прошлой счастливой жизни.

– Да это я, – прошептал Евгений. – Я с-сбрил усы.

Комиссар довольно долго сличал фотопортрет с лицом Евгения, вполголоса, посасывая сигарету, обсуждал что-то с одетым в штатское следователем, которого Евгений видел впервые. Переводчик скромной тенью наблюдал за процессом из угла. Секретарша вправляла бумагу.

– Мы не уверены, что это вы, – заключил, наконец, комиссар.

– Это я, клянусь!

– Предположим.

– А вот личность твоего дружка сомнений не вызывает, – сказал с ухмылкой по-английски следователь.

На долю секунды Евгений увидел рассвет лживой, но отчаянной веры в избавление. Ему показалось, он держит спасительный прутик.

– Да, это Ричард Гроувс, его знает вся Америка! – забормотал он. – Он… Вы же… В-все знают его фильмы! Я умоляю вас…

Сидящие напротив многозначительно переглянулись. Комиссар весело закивал: