Элизиум. Книга 2. Рассвет

Поживем!

Когда к ночи Евгений и Гроувс так и не вернулись, Борис понял, что доброго конца у этой истории ждать не стоит.

Они договорились о том, как он должен действовать в разных обстоятельствах – в частности, если их задержат, и в трактир нагрянет полицейский обыск.

Мрачно сопя, Борис вышел из комнаты с чемоданом денег, и, покинув дом, сел в закусочной через дорогу.

Спустя полтора часа, к дверям трактира, и правда, подъехали два черных авто. Вылезшие из них люди в форме, деловито зашли внутрь.

Борис понял все.

Он остался один, в чужой стране, с кучей чужих денег!

«И все из-за этих…»

Спешно идя по улице к почтамту (следующим шагом должна была стать срочная телеграмма Роусону) Борис ощутил одышку и, чуть не потеряв равновесие, грохнулся на скамейку.

Ему было плохо.

Он злился очень давно. Но сейчас уже настоящая черная ненависть к Евгению и Гроувсу вдруг заклокотала у него в сердце и сдавила гортань.

Он помнил все… Помнил, как беззаветно помогал Евгению, только потому что хотел быть славным малым и настоящим другом. И единственный раз, имея шанс вернуть долг, Евгений бросил его на растерзание Пелагатти. А потом разыскал его на задворках мира и начал сманивать в этот проклятый водоворот опасностей и бед.

Гроувс не отставал. Борис помнил, как этот фигляр, когда ему срочно понадобилось спасать свою репутацию, чтобы не попасть в тюрьму, впервые пришел к нему в больницу, но не один, а с фотографом. «Гроувс смотрит в глаза инвалиду!» – кажется, таким был заголовок газетной статьи.

Борис сделал тогда вид, что ничего не случилось (он вообще всю жизнь мастерски умел делать вид!)

Плохо скрываемое презрение, с которым к нему всегда относился Гроувс, стало перерастать в откровенную брезгливость, доходившую до насмешек через губу. Этого он тоже, как бы, не замечал.

– Борис, сколько можно нудеть?

– Борис, может, тебе лечь отдохнуть?

– Борис, ты вообще понял, что я сказал?

– Там придется не только стрелять, но и бегать. Ты ведь не спортсмен!

Пару раз он слышал, как Евгений и Гроувс перешептывались о нем, отнюдь не в самых дружеских тонах. Словно о старом псе.

Борис мстительно закрыл глаза, воображая, где сейчас находятся его «друзья» и каково им.

– Ну и к черту! – проскрипел он. – Как вы со мной, так и я с вами!

Он затаился, впившись ногтями в чемодан. По ночной улочке, сверкнув огнями, проехал автомобиль. К счастью, не полиция.

В Америке у Бориса был банковский счет. Он сильно просел из-за кризиса, но значительная часть денег, все же, сохранилась. Было какое-никакое жилье в Кроувиле. Какая-то скромная перспектива снова встать на ноги.

«А уж с этими-то деньжатами все может быть вообще не так печально. Еще поживем!» – подумал Борис, бережно поглаживая замки чемодана.

В другой обстановке он не отказал бы себе в удовольствии пересчитать банкноты.

Никакую телеграмму никакому Роусону, рискуя головой, слать, конечно же, не следовало. Следовало рвать когти из этой страны, быстрее и как можно тише.

«Поживе-ем! Можно до Сицилии. А там уж на каком-нибудь корыте с контрабандистами…»

Борис вспомнил пленного паренька-махновца, которого расстрелял, то ли в девятнадцатом, то ли в двадцатом году в овраге, посреди запорожских степей.

– Я помру сёходни, ти завтра! – кричал ему махновец, с бешеной радостью в глазах.

– Вот и помри ты сегодня! – ухмыльнулся Борис, щелкнув затвором. – А мы еще поживем!

Так и случилось.

Борис знал, что душонка этого хлопца, злобно порхает где-то рядом, жаждя узреть его конец. Радовать ее было западло.

Он шел на вокзал с необычайно легким сердцем, словно бы только что сбросил с плеч пудовый пыльный мешок. Даже в теле пробудилась забытая бодрость.

На одно мгновение что-то внутри него неприятно шевельнулось.

Он остановился. Поглядел назад.

«Может, все-таки, дать телеграмму?»

С нарастающим беспокойством почувствовал, что спасительная ненависть начинает быстро иссякать, как песок в решете.

До вопроса: «Что это я делаю?!» оставалось совсем немного.

Борис изо всех сил стиснул зубы и продолжил путь. Больше он не оглядывался.