Элизиум. Книга 2. Рассвет

Пер-Лашез

Они гуляли по кладбищу, точно меланхоличные супруги, ищущие забытую могилу дальнего родственника. Альцина даже надела кокетливый траур, чтобы соответствовать духу места. Ее глаза блуждали по длинным рядам каменных склепов, надгробий и крестов, выстроенных, словно лотки на какой-то странной готической ярмарке.

Это было самое аккуратное кладбище, какое Евгений видел в своей жизни. Мощеные дорожки, в тенистых узорах от листвы, вели по безмолвно-горделивому саду покойников, каждый из которых жаждал перещеголять соседей в посмертном благочестии.

Тихо шелестели кроны деревьев. Пели птицы. Шаги редких прохожих напоминали приглушенный стук далеких стенных часов.

– Вот. Это она! – Альцина указала на замшелый склеп, над которым, расправив ангельские крылья, и простирая руки в неясном жесте, скорбно возвышалась каменная фигура в балахоне. От времени она несколько потемнела, обретя зловещие черты.

Они подошли к дверям склепа (если можно было назвать дверями две створки, без ручек и замка, навеки сомкнутые друг с другом).

– Бернар-Мари Фонтанель. 1831-1877. А я-то верил, что меня это минует! – прочитал Евгений надпись, высеченную над входом.

– Я знаю, кто там лежит, – задумчиво промолвила Альцина. – Потом расскажу…

– И ч-что теперь?

– Дожидаемся ночи, открываем двери, заходим внутрь!

Альцина, с затаенным азартом, разглядывала склеп сквозь дымно-серую вуаль.

Евгений мог лишь гадать, с какой стати она внезапно взялась помогать ему. Но, кажется, пристрастие к острым ощущениям и интригам, присущее ей с давних пор, только окрепло за годы одинокой благополучной жизни. Альцине нравилось иметь с ним дело (точнее, с его бедами, тайнами и кошмарами).

Евгений ощупал деревянные створки и убедился, что какое-то хитрое приспособление держит их изнутри. Их можно было закрыть снаружи, но раскрыть – уже нет.

– Ты знаешь, как их открыть?

– Конечно! Говоришь: «Абра-кадабра – жабы-крабы – тысяча чертей!» и – вуаля! Хе-хе! Ну, или просто разбить их кувалдой.

Евгений решил, что это шутка. Однако по возвращении домой Альцина велела ему купить настоящую кувалду, а также электрический фонарик, мужской осенний плащ и пилу.

Зачем нужны одежда и пила, Евгений понял лишь в дальнейшем, когда черенок кувалды пришлось укоротить: иначе она не уместилась бы под плащом.

– Ты, сказала, что знаешь про этого Фонтанеля, – напомнил Евгений, докончив работу.

– Да, – кивнула Альцина и, усевшись в кресло, приступила к рассказу:

– Фонтанель был из числа самых успешных и богатых коммерсантов Франции. Ещё он был ловкач-аферист и, вроде бы, по слухам, увлекался темными искусствами. Однажды он всерьез поссорился с кем-то из своих властных покровителей, и за него взялись с неожиданной силой, так что весь его мир рухнул в тартарары. Когда следствию удалось загнать его в угол, и ему грозила тюрьма на весь остаток жизни, он... якобы совершил самоубийство. Принял яд, или что-то в этом роде. Его тело освидетельствовали, убедились, что он мертв и похоронили в склепе, согласно его воле. Склеп этот он себе выстроил задолго до своего конца. При всех проблемах с законом, Фонтанель был душка: уважаемый филантроп, славился своим меценатством, и... в общем, у него нашлось немало поклонников среди небожителей, защитивших его право на достойное погребение. Никто не сомневался, что он мертв.

– Ага! А потом оказалось, что он...

– И да, и нет, – улыбнулась Альцина. – Через месяц он был найден умирающим где-то в Тулоне, совершенно седой, худой как скелет и постаревший лет на двадцать. Не стану врать, как это было – деталей не знаю. А потом он пропал. Его так и не нашли: ни живым, ни мёртвым. Склеп думали вскрыть, но в итоге оставили эту идею, боясь скандала. Решили, что произошла ошибка. Вот такая история. Или просто одна из парижских легенд… Это было полвека назад.

Евгений многозначительно покивал:

– Интересно.

– Завтра идём туда!

Вечером следующего дня они вновь явились на кладбище. Евгений надел свой новый широкий плащ, под которым нельзя было разглядеть спрятанную под полой кувалду.

Зайдя вглубь обители мёртвых, они дождались заката и сумерек, когда в седьмом часу смотритель затворил тяжёлые кованные ворота, а вокруг уже не было ни одной живой души.

Настал прозрачный майский вечер, словно в чистую воду подмешали синих чернил. Ни один звук столицы не достигал их слуха. Призрачными чертиками беззвучно мелькали над головой летучие мыши. Соловьи состязались в руладах. Бледная луна в безмятежно сонной вышине незаметно наливалась янтарем.

– Идём! – сказала Альцина.

Они подошли к склепу легендарного мошенника.

Деревянные створки оказались тонкими, как дверцы шкафа, и поддались на удивление легко. Евгений даже ощутил смутный азарт древнего вандала, крушащего плоды чужих рук.

«Вот твоё последнее слово в искусстве, Цветков-Майский!» – саркастично подумал он, доламывая торчащие обломки дверей.

Альцина шикнула и прислушалась. Грохот и треск, кажется, прошли для них даром: огромная территория Пер-Лашез рассеяла преступный шум.