Эллион и вкус стали на губах...

Глава 18. Поиск

На следующее утро я встала как обычно и, не открывая до конца глаза, побрела на кухню завтракать. В длинной ночной рубашке, сонная, с тяжестью в висках от недосыпа и растрёпанными, спутанными волосами. Чувствовала себя абсолютно разбитой.

Показалось, что из-за приоткрытой двери кухни доносятся потрясающие, невероятные запахи — сливочный, с нотами поджаристого хлеба, и что-то ещё, пряное и дразняще аппетитное, отчего в абсолютно пустом животе предательски, громко заурчало. Уже начала подозревать, что у меня начались галлюцинации на фоне вчерашнего стресса. Решительно толкнула дверь и вскрикнула от неожиданности, увидев там не только аккуратно накрытый стол, но и живого человека.

— Ты так радуешься еде? — Ревейн Торн стоял у плиты в клетчатом кухонном фартуке, наброшенном на голое тело, из одежды только тёмные, идеально сидящие по мускулистым бёдрам брюки. Его волосы были слегка влажными и темнее обычного, будто он где-то успел помыться, а на широких, рельефных плечах поблёскивали уцелевшие капли воды, медленно скатываясь по загорелой коже.

— Забыла, что ты тут, — буркнула я, доплелась до стула и устроилась на нём, обхватив руками колени, чувствуя холод камня под босыми ступнями. Я и правда не ожидала увидеть здесь следователя после вчерашнего инцидента, думала, что он давно ушел. Но нет. Более того, он ещё и завтрак готовил… Интересно, а где он ночевал? И где нашёл этот фартук? У меня такого не было...

— Эль, ты бесподобна, — захихикал призрак, глядя на недовольное, чуть помятое лицо Ревейна, замершего со сковородкой в руке. Следователь бросил короткий, изучающий взгляд в ту же пустоту, куда была устремлена моё внимание.

— Радуется? — хмуро, низким, с утренней хрипотцой голосом спросил он у меня. Я лишь кивнула, обнаружила на столе дымящуюся чашку душистого, тёмного чая и тут же потянулась к ней, обжигая кончики пальцев о горячие бока. Мужчина на моей кухне смотрелся… сюрреалистично и нелепо. Я не могла понять, что чувствую, наблюдая, как этот чужой, потенциально опасный человек хозяйничает на моей территории. Особенно его внешний вид сводил с толку: этот нелепый клетчатый фартук, прикрывавший мощную грудную клетку с едва заметными старыми шрамами, но открывавший взгляду широкую спину с чётким рельефом мышц и начало упругих линий ягодиц, уходивших под плотную ткань брюк с пряжкой ремня.

Когда я допила чай, завтрак был готов. Передо мной с мягким, аккуратным стуком поставили белую тарелку с пышным, золотистым омлетом, щедро посыпанным сверху мелко рубленной, изумрудной зеленью. Пах он так божественно, что у меня слегка закружилась голова от этого простого, но такого недосягаемо вкусного, домашнего аромата. Ревейн также положил рядом пару аккуратных, аппетитных бутербродов из зернового хлеба с хрустящей корочкой, ломтика дорогого выдержанного сыра и какой-то странной, розоватой начинки, которую я с ходу не смогла опознать.

— А где ты спал? — решила поинтересоваться я, осторожно взяв один бутерброд, чувствуя, как слюнки предательски наполняют рот. Мне безумно нравился этот завтрак, а ещё больше — то, что готовила его не я. Не знаю почему, но у меня такой небольшой бзик: если еда приготовлена не мной, она кажется в разы вкуснее, словно в неё добавили щепотку волшебства и чужого внимания. Или я просто хреново готовлю.

— В гостиной, на диване, — отозвался мужчина, отрезая себе аккуратный, сочный кусочек омлета с совершенно невозмутимым, деловитым видом. — Ты ведь не против?

А что я могла ответить… Он уже всё решил за меня.

— Нет. Спасибо за завтрак, — я даже искренне, по-настоящему ему улыбнулась, чувствуя, как приятное, глубокое тепло от сытости разливается внутри, согревая.

— Не за что, — он ответил улыбкой, в его серо-стальных, проницательных глазах мелькнула знакомая, дерзкая искорка. — Ведь путь к твоему сердцу лежит через желудок?

— А твой язык прокладывает тебе путь в лечебницу, — спокойно, почти машинально парировала я, не зацикливаясь на его наглости и целиком сосредоточившись на еде, которая и правда была изумительной, лёгкой и в то же время насыщенной, таяла во рту, даря простое, чистое удовольствие.

Позже я сказала, что мне нужно завершить кое-какие заказы, — работу-то прекращать нельзя, — и написала письмо подруге, чтобы она предупредила, что меня сегодня не будет на занятиях. Не стала рассказывать ей причину в письме — такое лучше не описывать на бумаге. Не удивлюсь, если она скоро наведается ко мне в гости.

Дополнительный выходной от учёбы дал мне время закончить несколько заказов на пару дней вперёд, для себя я решила, что пока не разберусь со своими проблемами, новых заказов брать не буду. Где-то к обеду, когда солнце уже высоко стояло в небе, отбрасывая жёсткие тени, я закончила свои дела, и мы снова вернулись к поискам ответов на возникшие, неотступные вопросы. Точнее, я вернулась, следователь уже там рылся.

На этот раз мы начали рыться в его книгах, читая названия, которые сливались в памяти в единый серый, однообразный поток, потому что все они были связаны только с артефактами, древними ритуалами и забытыми культами, которые никак нельзя было сплести с реальностью. Пыльные, потёртые переплёты пахли старой, рассыпающейся бумагой, лёгкой плесенью и ушедшим, остановившимся временем.

— Ты такая сосредоточенная, — периодически донимал меня следователь, когда я усердно, с нахмуренным лбом вчитывалась в название очередной книжки, пытаясь хоть как-то его осмыслить, а не просто провести глазами по потускневшим буквам на потрёпанной кожанной обложке.

— Не отвлекай, — пробормотала я, наверное, в третий раз перечитывая одни и те же латинские слова, кружащиеся перед глазами, как бессмысленный узор.

— Не могу, ты так и притягиваешь взгляд, — его голос прозвучал ближе, чем я ожидала, прямо у моего плеча, тёплый и навязчивый.

Если бы это не были книги моего отца, которым уже очень много лет, и которые были ему дороги, а тем самым мне, я бы уже швырнула в него одной из них, тяжёлым, увесистым фолиантом. Поэтому мне оставалось лишь игнорировать Ревейна, стиснув зубы до хруста и уткнувшись носом в пожелтевшие страницы.