Эллион и вкус стали на губах...

Глава 20. Послание

Через полчаса Лина уже была в курсе всех событий, разумеется, кроме истории с Кайланом. Не знаю почему, но я никогда не хотела делиться с ней именно этой тайной. Я считала, что это слишком личное, сокровенное. Или слишком странное. Только моё. Если бы она догадалась сама, я бы ничего не стала отрицать, но рассказывать эту информацию первой… нет.

— Так, ну что тогда сидим? — хлопнув обеими ладонями по столу, живо поинтересовалась Лина и резко поднялась, отодвинув стул с громким скрипом. Её движения были отрывистыми, полными нетерпения и решимости, которая, казалось, исходила от неё физическим теплом, даже жаром. — Пошли искать!

Мы переглянулись, словно ища друг в друге поддержку или молчаливое одобрение, и неохотно, с тихим стоном усталости поднялись. Обратная дорога в кабинет отца показалась бесконечно длинной, каждый шаг отдавался тяжёлым, глухим эхом в гулкой, поглощающей звук тишине коридора, нарушаемой лишь предательским скрипом старых, непрочных половиц. Снова нас окружили массивные, до потолка, пахнущие старой бумагой, клеем и вековой, сладковатой пылью фолианты.

Мы погрузились в молчаливые, сосредоточенные поиски, перебирая книги одну за другой, листая шуршащие, сухие, как осенние листья, страницы. Часы сливались в монотонное действо, а за окном медленно, неумолимо гас дневной свет, окрашивая комнату в сизые, холодные сумерки.

И в этот раз всё было не зря.

— Смотри, тут, кажется, какое-то слово, — через долгое, почти болезненное время позвала нас Лина, тыкая указательным пальцем в пожелтевшую, почти пергаментную страницу какого-то трактата. Мы тут же, как по команде, бросились к ней, столкнувшись плечами у края массивного, заваленного бумагами стола.

На обветшавших, хрупких страницах и правда было что-то выведено тонким пером, но от времени чернила выцвели, расплылись в нечёткие бурые разводы, и распознать первоначальные очертания было почти невозможно. Я щурилась, вглядывалась до рези в глазах, наклоняла книгу к тусклому свету, но безуспешно.

— Дай-ка… — пробормотал Ревейн. Он аккуратно, почти с благоговением, забрал книгу из рук Лины. Проведя подушечками чувствительных пальцев по стёршимся, шершавым символам, он негромко, нараспев, с лёгким шипением выдоха произнёс короткое заклинание реставрации. Воздух над страницей дрогнул, заколебался, как над раскалённым от солнца песком, и линии буквально на глазах стали обретать былую насыщенность, проступая тёмно-сизой, почти чёрной, сочной краской. И я узнала почерк отца — слегка резковатый, с характерным резким наклоном вправо, но вполне чёткий и разборчивый. А там было всего две буквы.

— «Це»? — сморщив нос, с глубочайшим недоумением прочитала Лина и вопросительно, почти обвиняюще посмотрела на меня. — Бессмыслица какая-то. Аббревиатура?

— Или часть разбитого послания… — осенило Ревейна. В его глазах вспыхнул быстрый, цепкий огонёк. Он тут же, почти лихорадочно, записал буквы в свой потрёпанный кожаный блокнот, и взгляд загорелся азартным, охотничьим огнём. — Скорее всего, твой отец разделил слово или фразу на несколько частей и спрятал в разных книгах. Нужно найти все отрывки и сложить их воедино — тогда мы поймём, что он хотел сказать или указать!

— Сомнительно, но… — Лина тяжело, устало вздохнула, уже машинально протягивая руку к следующему громадному, угрожающему тому на высокой, потемневшей от времени и сырости дубовой полке.

Я вздохнула вслед за ней. Это означало, что придётся перебирать все эти горы бумаг заново, тщательно, лист за листом, а их было — целое море, тёмное, бездонное и, казалось, абсолютно бескрайнее, готовое поглотить нас целиком.

— Видимо, он очень сильно хотел это спрятать… — заметила я без особой надежды, с покорной обречённостью открывая первую попавшуюся тяжёлую книгу с потрескавшимся, местами облупившимся кожанным переплётом.

— Или очень не хотел, чтобы это нашли посторонние, — мрачно, отрывисто добавил Ревейн, не отрываясь от своего блокнота, в котором уже выстраивались столбиком непонятные, будто бы насмехающиеся символы.

— Но мы же ищем, — с упрямой, почти детской верой возразила Лина, на мгновение оторвавшись от пожелтевших, уставших страниц. Она выглядела измотанной, но не сломленной: непослушная прядь каштановых волос выбилась из небрежного хвоста и прилипла к влажному, вспотевшему виску. Но в её взгляде, упёршемся в бесконечные, мелькающие строки, горел знакомый, несгибаемый огонь решимости. Такая она и была — яркая, настойчивая, не отступающая до самого конца, до победного или до полного истощения. Значит, и сейчас она будет работать без устали, пока пальцы не онемеют от пыли, а глаза не покроются пеленой усталости, но докопается до сути или умрёт, пытаясь.

— Мы это делаем для благих целей, — тихо, но с железной, несокрушимой твёрдостью отозвался Ревейн и кивнул в мою сторону. Его взгляд, обычно такой насмешливый или острый, стал на мгновение мягче, почти отеческим, защищающим. — Для неё. Чтобы она знала правду.

Я вздрогнула от этих слов и ответила ему прямым, неотрывным взглядом. Благодарным. И капельку испуганным, словно от этого признания, от этой цели, вся тайна отца становилась ещё весомее, ещё реальнее и, следовательно, ещё опаснее.

И мы снова, как одержимые, погрузились в поиски. Когда я уставала до лёгкого головокружения, то призрак, что стоял за моей спиной, молча, как тень, наблюдал, как мои пальцы механически, почти без участия сознания переворачивают хрустящие страницы, пока мой взгляд отдыхал, расфокусировавшись на причудливых, замысловатых узорах дерева под ногами. На меня пару раз искоса, с лёгким беспокойством косились ребята, волнуясь, что я могу что-то важное пропустить в этом полусне, на грани отключки, но не лезли, не торопили, давая ту самую необходимую, короткую передышку.

Под вечер, когда за окном уже густела тьма, а мы зажгли все огоньки, а Ревейн создал магических светлячков, у нас были ещё несколько осколков послания. Ревейн нашёл одну букву «Я», мы с призраком обнаружил букву «о», но пока что сложить их в осмысленное слово не получалось. Получалась полная бессмыслица, дразнящая своей загадочностью.