Эллион и вкус стали на губах...

Глава 20. Часть 2. Послание

– А, вы это… не отвлекайтесь… – Лина начала медленно, преувеличенно осторожно пятиться к двери, приторно скалясь и разглядывая нас с таким видом, будто составляла подробный каталог всех наших нестыковок и непотребств. Её взгляд скользил по моему мятому наряду, в котором я спала,и по смятой рубашке Ревейна, расстёгнутой на груди и открывавшей загорелую кожу, и, кажется, её искренне, глубоко озадачивало, почему мы оба, судя по всему, всё ещё были одеты.

– Ну, раз она так говорит… – Ревейн, ухватившись за эту нелепую, спассительную паузу, снова попытался притянуть меня к себе, но легко получил по щеке ладошкой и мгновенно притих, потирая покрасневшую кожу с комично-обиженным видом.

Я поднялась с кровати, ощущая холод под босыми ногами, и решительно направилась к Лине, застывшей в дверном проёме.

– Этот по яйцам ещё не получал? – философски, с деланным любопытством поинтересовалась она, совершенно утратив всякий интерес к самому следователю. Её пальцы обхватили моё запястье настойчивым хватом, и она, не церемонясь, потащила меня в сторону кухни, оставляя Ревейна в позе оскорблённого до глубины души достоинства.

– Чего-чего? – мужчина вскочил с постели, одежда на нём бессильно взметнулась, обнажив живот. – А кто получал?

– Ты ему не сказала? – Лина театрально округлила глаза, переводя взгляд с моей смущённой физиономии на его растерянную. – Один идиот начал до неё домогаться и получил заслуженный отпор. Коленом. Странно, что ты ещё вообще живой и ходишь.

Мне хотелось хлопнуть себя ладонью по лбу или провалиться сквозь пол. Что с ней сегодня творится? Откуда эта развязная, ядовитая, почти истеричная весёлость?

А ещё меня глодала тихая, но настойчивая, назойливая тревога: с самого утра я не видела Кайлана. Ни единого проблеска, ни шёпота. Куда подевался этот несносный, вездесущий призрак? В доме стало как-то пусто, непривычно тихо, будто вынули какую-то фоновую, едва уловимую, но важную ноту, без которой мелодия распадалась. Я начала по-настоящему волноваться, и ведь спросить о нём было некого — никто, кроме меня, в этом доме не мог ни видеть его, ни слышать, ни почувствовать его ледяное присутствие.

Когда мы вошли на кухню, залитую утренним солнцем, я невольно облегчённо выдохнула, ощутив, как камень с сердца падает. Кайлан нашёлся. Он сидел на своём обычном стуле у стола, спиной к нам, абсолютно неподвижный и безмолвный, сливаясь с игрой света и теней. Даже наш шумный приход не заставил его обернуться или хотя бы пошевелиться. Он лишь продолжал смотреть в окно, за которым медленно, лениво плыли бесформенные серые облака. Чёрт. Похоже, ситуация его действительно, серьёзно задела… Интересно, почему? Сарказм.

Надо будет с ним поговорить. Как только представится малейшая возможность, без посторонних ушей.

После этой мысли я заметно погрустнела, отстранившись от шумной, яркой реальности кухни. Я почти не слышала оживлённый, почти скандальный спор двух моих гостей на тему уязвимых мест мужской анатомии и допустимых методов самообороны. В голове стоял гулкий, беспорядочный бардак из обрывков вчерашних букв, утреннего стыда и этой новой, тихой тревоги.

Весь завтрак я пялилась на призрака, который меня полностью, демонстративно игнорировал, уставившись в одно и то же пятно на стекле, где сидела муха. И ведь я даже не могла заговорить с ним при всех, не вызвав ещё больше вопросов. Поэтому, едва проглотив последний, невкусный кусок тоста, я дождалась, пока кухня опустеет. Остался только он, застывший призрак.

– Кайлан, – тихо позвала я, усаживаясь на стул рядом и прижимая колени к груди, обхватив их руками. Прохлада дерева стула проступила через одежду.

Молчание.

– Кай, – ещё тише, почти неслышным шёпотом, наклонившись к его прозрачному уху. – Прости. Пожалуйста.

Он вздрогнул, едва заметно, но головы не повернул, продолжая смотреть в окно. Уже прогресс. Хоть какая-то реакция.

– Я не знала, что так получится. Сама не помню, как заснула. А остальное… – я запнулась, в голове вертелась каша из жалких оправданий, ни одно из которых не звучало правдоподобно даже для меня самой. – Вообще полный бред. Нелепость.

– Бред, – безжизненно, эхом повторил он, всё так же глядя в окно. Его голос был плоским, лишённым привычной едкой, живой интонации, пустым, как высохший колодец. – Всё, что происходит в последний месяц, – сплошной бред.

– Да, есть такое… – его слова, такие холодные, ранили, но я была почти рада, что он заговорил, что не замолчал.

– Все эти события, этот… следователь, – продолжил он, а голос медленно набирал силу, в нём появились трещинки, сколы. – Его не должно было быть тут, никого не должно было быть рядом с тобой. Но он здесь, в твоём доме, в твоей постели, и всё из-за того, что ты тогда выжила, убила меня, и теперь я должен вечно смотреть, как за тобой бегают, как тебя лапают, целуют, обнимают другие живые мужчины, и понимать, что я совершенно, абсолютно ничего не могу с этим поделать! Ты должна была тогда умереть, ты! А не я! Но ты выжила. И теперь я прикован к тебе, чтобы вечно видеть это.

Его слова, выкрикнунные с последней, отчаянной силой, повисли в комнате тяжёлым, ядовитым грузом. Я уже не чувствовала той вины, что прежде, он высказался, выплеснул наружу свою боль, и это, наверное, было нужно нам обоим.

– А кто в этом виноват, Кай? – поднявшись со стула, тихо, без всякой злобы, спросила я у него и, не дожидаясь ответа, который, наверное, знала сама, покинула комнату, оставив его одного с его призрачной яростью и вечной тоской.

В кабинете отца уже вовсю, с удвоенной энергией шла работа. Я молча, без слов к ним присоединилась, взяв непроверенную стопку книг, и снова на несколько долгих, изнурительных часов мы погрузились в монотонные поиски, где нашли ещё несколько разрозненных букв. В итоге мы стояли в центре комнаты, среди хаоса вытащенных фолиантов, и вчитывались в бессмысленную на первый взгляд последовательность, выписанную Ревейном на листочке.