Эллион и вкус стали на губах...

Глава 20. Часть 3. Послание

Лина была права: страницы, где были написаны символы, были и двузначные, и трёхзначные числа. Мы с подругой поникли, чувствуя, как последняя надежда утекает сквозь пальцы, а Ревейн, напротив, оживился, будто поймал слабый, но верный сигнал. Он аккуратно разложил книги в том порядке, в котором буквы складывались в послание «Моё сердце», и начал увлечённо, с сосредоточенным видом что-то набирать на циферблате сейфа, бормоча себе под нос цифры.

Мы наблюдали за ним со смешанными чувствами — скептицизм медленно таял, уступая место дрожащей, робкой надежде и живому, щемящему интересу. Воздух в комнате, пропитанный запахом старой бумаги, пыли и увядших духов, казался густым, почти осязаемым, тяжёлым для дыхания. Свет созданных светляков выхватывал из полумрака его сосредоточенный, резкий профиль, тень от ресниц ложилась тёмными полумесяцами на скулы. А когда он, затаив дыхание, ввёл последнюю, шестую цифру, мы и вовсе замерли, затаили дыхание. Последнее, решающее нажатие — и… послышался чёткий, сухой, металлический щелчок, отозвавшийся глухим эхом в мёртвой тишине комнаты. Затем короткий, негромкий звон. Это упали наши отвисшие челюсти.

— Как? — выдохнула Лина, глядя на следователя со смесью шока, восхищения и лёгкого подозрения. — Как ты догадался?

— Твой отец был гением и обладал системным мышлением, — не спеша, с уважением ответил Ревейн, пока ещё не открывая массивную, матовую крышку сейфа. Он указал на разложенные вокруг книги, их раскрытые страницы. — Страницы — это действительно ключ. Но не сами номера, а их цифры в зависимости от положения символа. Если буква или слог расположены на левой странице разворота, то нужно вводить первую цифру номера этой страницы. Если на правой — последнюю цифру. — Он водил пальцем по пожелтевшим, поблёскивающим страницам, его движения были точными, уверенными. — А если буквы захватывают обе страницы разворота, как было в одном случае, то берётся центральная цифра, та, что посередине трёхзначного номера.

— Не зря ты стал следователем, — пробормотала я, вглядываясь в траницы с подсказками, которые теперь обрели смысл. В голове складывалась картина отца не только как мечтателя, но и как расчётливого, предусмотрительного стратега.

Моя невольная похвала явно была ему приятна — я заметила быстрый, тёплый, почти нежный взгляд, который он на меня бросил, и чуть сдержанную, польщённую улыбку, тронувшую уголки его обычно строгих губ. Она чуть разгладила обычно напряжённые, усталые линии его лица, сделав его моложе.

— Да уж, голова у него варит, — вставил призрак, который всё это время молча парил у самого потолка, наблюдая за нашей вознёй и мысленно помогая перебирать варианты. — Иногда. Когда не занята чем-то другим.

— Держи. — Ревейн протянул мне открытый теперь сейф и ободряюще, мягко улыбнулся. Его пальцы, только что ловко, почти танцуя, бегавшие по клавишам циферблата, теперь были неподвижны. — Это должна сделать ты.

Лина не возражала, лишь молча, терпеливо ждала, сложив руки на груди, её взгляд был полон поддержки. Я с дрожью в кончиках пальцев, от которой немели подушечки, медленно, почти благоговейно отодвинула тяжёлую, холодную на ощупь, дверцу.

Сердце бешено, отчаянно колотилось где-то в горле, наполняя уши глухим, отрывистым, пульсирующим гулом. Мы потратили столько времени, столько душевных сил, пытаясь разгадать эту ребус, докопаться до этой тайны. И вот он настал — момент истины, к которому я, кажется, была не готова. Дверца открылась беззвучно, на удивление плавно, без малейшего скрипа, и я впилась взглядом в тёмную, бархатистую, манящую глубину внутри.

— Это… папин дневник, — поделилась я увиденным, аккуратно, бережно доставая памятную, тяжёлую вещицу. Его я ни с чем не перепутала бы. Потёртая, но всё ещё благородная кожаная обложка цвета старого, выдержанного вина с затейливыми, вытисненными золотом узорами, сплетающимися в таинственную, гипнотизирующую картину — что-то среднее между паутиной и корнями дерева. И стиснутая потускневшим, но всё ещё читаемым золотом надпись: «Алан Вейнгард». Половина страниц была исписана знакомым папиным почерком, угловатым, стремительным, с сильным наклоном, а вторая половина оставалась девственно пустой, чистой, ждущей слов, которые никогда уже не будут написаны.

— И всё? — разочарованно, почти с обидой выдохнула Лина. — Никакой тайны? Ни карт, ни ключей? Только старый дневник?

— Тайна — в нём, — тихо, но с непререкаемой уверенностью кивнул на толстый, увесистый том Ревейн, его голос прозвучал приглушённо, почти благоговейно, как в библиотеке или храме.

Тайна смерти моих родителей. А хочу ли я её знать?

Конечно, хочу. Отчаянно, до боли в груди хочу узнать, что они не были преступниками, не влезли во что-то тёмное, грязное и опасное по собственной глупости или алчности, за что пришлось поплатиться жизнями. Хочу найти оправдание, чистую правду… или хотя бы ясную, чёткую причину, наконец.

Осторожно, боясь повредить хрупкие листы, открыла пожелтевшие от времени, шершавые на ощупь страницы где-то посередине и вчиталась в размашистые, чернильные, уже немного выцветшие строки. Пока ничего особенного — сухие заметки из прочитанных книг, эскизы механизмов, названия далёких мест, знакомые и не очень, списки ингредиентов для каких-то составов… Я нахмурилась, чувствуя лёгкое разочарование, и перелистнула несколько страниц ближе к концу, к последним записям. И наткнулась на своё имя, выведенное с особым чувством. Любовью. Сердце ёкнуло, резко и болезненно, как от удара током. Сразу впилась взглядом в неровные, будто спешащие, сбивающиеся строчки, выведенные торопливой, дрожащей от волнения рукой.

«Эллион, доченька, это твои мама и папа, пишем это тебе на случай, если мы не справимся со всем сами. Несколько лет назад мы с Элеонорой наткнулись на упоминание древнего и очень мощного артефакта. Нас это заинтересовало, мы стали собирать информацию. Понемногу, по крупицам, много путешествовали и собирали любые упоминания о нём в разных частях света. И наконец нашли. „Паутина разума“ — так он назывался. По названию можешь догадаться, что это за вещь. Да, это артефакт, который контролирует разум, и возможности его колоссальны. Многие сильные мира сего пытались его найти, чтобы властвовать миром, но мы выяснили, что он не совсем исправен. Чем больше ты им пользуешься, тем сильнее он начинает на тебя влиять. Ты начинаешь хотеть больше. Власти. Денег. Контроля над миром. Мы нашли записи его предыдущих владельцев, которые постепенно сходили с ума, теряли себя. А последний его обладатель сумел его спрятать, но не избавиться. И мы его нашли. Не могу сказать, что это была ошибка. Искали его не только мы. И если наши помыслы были чисты — лишь изучение, познание, — то другие жаждали только власти.