Эллион и вкус стали на губах...

Глава 21. Ремонт

Следующие пару дней прошли без каких-либо проишествий, словно время решило вздремнуть, ну и я вместе с ним. Наступило то самое блаженное, тягучее затишье, которого я, кажется, ждала всю жизнь. Состояние, когда можно просто растворятся в пространстве, мысленно отдыхая, не позволяя тревогам прошлого и будущего касаться моего сознания.

Ревейн за это время окончательно и бесповоротно поселился в моем доме. Это случилось как-то само собой, естественно и незаметно, словно так было всегда. Его вещи — аккуратная стопка темных свитеров и идеально выглаженных рубашек — обосновалась в углу гостиной, на старом резном сундуке. Бритвенные принадлежности появились на полочке в гостевой ванной, создава ощущение заполненности. А на кухне, на видном месте, поселилась его любимая кружка — грубая керамика, темно-синяя, с трогательным отбитым краешком. Он баловал меня каждое утро и каждый вечер, словно приручал к себе, и я с тихим ужасом и сладкой обреченностью понимала, что это работает. Я привыкала к нему, к его присутствию, к его запаху, к его низкому голосу, разносящемуся по комнатам.

Как-то раз он даже вытащил меня из дома в ресторан, заявив, что пока я с ним, то нахожусь под его защитой. Я понятия не имела, как это получилось. После моего последнего опыта, посещение таких мест с мужчиной вызывало во мне лишь глухое сопротивление — слишком свежи были воспоминания о том странном, оборванном вечере с клиентом, о его внезапном бегстве, о наемниках в переулке. Но Ревейн просто взял меня за руку, сжал мои пальцы в своей теплой ладони и сказал: «Пойдем. Я знаю одно тихое место. Там никого не будет». И я пошла. Маленький ресторанчик с белыми скатертями и оплывшими свечами в плетеных бутылках оказался именно таким, как он обещал — тихим и почти безлюдным. Мы ели пасту с морепродуктами, и он рассказывал смешные истории из своей практики, а я смеялась. Впервые за долгое время — искренне, легко, запрокидывая голову.

Кайлан за эти дни все больше замыкался в себе, уходил в тень, становясь почти невидимым. И это царапало мне душу сильнее, чем я хотела признавать. Его прозрачный силуэт теперь чаще маячил где-то на периферии, в дальних углах комнаты, за моей спиной, когда я смотрела в окно. Он не подходил, не заговаривал первым. Все мои попытки достучаться до него, пробить эту ледяную стену отчуждения, разбивались о глухое молчание. Он либо отворачивался, либо и вовсе исчезал, растворяясь в воздухе, оставляя меня наедине с моей виной и горечью, которые разъедали изнутри. Это меня очень расстраивало.

Лина приходила каждый день после учебы, врываясь в дом с шумом, ветром и запахом уличных цветов, принося с собой частицу другого, живого мира. В выходные она и вовсе оставалась на ночь, хотя мы понятия не имели, чем себя занять в четырех стенах. Да и от общества я уставала. Поэтому большую часть времени я проводила в своей комнате, свернувшись калачиком на кровати с книгой, или на крыше, глядя в бесконечное, вечно меняющееся небо и наслаждаясь этим вынужденным отпуском от реальности. А возвращали меня в общество, приманивая едой — дразнящим ароматом жареного мяса, свежей выпечки, пряных трав. Впрочем, я подозревала, что Лина приходила не совсем из-за меня. Она свободно, тусовалась с Ревейном, и эти двое постоянно что-то обсуждали вполголоса, склоняясь над его блокнотом или моими старыми, пыльными картами. Но стоило появиться мне, как Ревейн мгновенно, безошибочно переключал все свое внимание на мою нелюдимую персону, впрочем, как и Лина.

В один из дней я знатно офигела, спустившись со своего этажа вниз. Я застыла на последней ступеньке, вцепившись в перила, и, кажется, даже открыла рот от изумления. В холле вовсю бурлила жизнь: сновали люди в пыльных комбинезонах, перетаскивали ведра с штукатуркой, рулоны новых обоев с веселым цветочным рисунком, деревянные рейки. Пахло свежей краской, стружкой и чем-то резким, химическим, отчего щипало в носу. Громыхали инструменты, перекликались голоса, и вся эта кутерьма напоминала растревоженный улей. Я заметила Ревейна и Лину, которые за всем этим наблюдали с максимально сосредоточенным видом, стоя в стороне, словно два генерала на поле боя. Ревейн, в расстегнутой рубашке с закатанными до локтей рукавами, держал в руках какую-то схему, тыкал в нее пальцем и что-то объяснял коренастому мужчине в каске, который кивал, почесывая затылок.

— Что это? — поинтересовалась я, спускаясь к ним по лестнице и чувствуя, как под ногами предательски хрустит строительный мусор. Голос мой прозвучал удивленно и, наверное, слегка растерянно.

— Ремонт, — в один голос, синхронно, как заговорщики, ответили мои гости, даже не взглянув друг на друга. Ревейн мельком посмотрел на меня и тут же вернулся к своим чертежам, а Лина улыбнулась той особенной, деловой улыбкой, которая яснее всяких слов говорила: «Мы тут все решили за тебя, не благодари».

Ну, собственно, могла бы и сама догадаться, глядя на этот кавардак. Но дело было в том, что мне не пришли ни бумаги на утверждение, ни хотя бы предупреждение, что скоро начнутся работы. Ни единого клочка пергамента с печатью, ни одного письма. Меня это не столько насторожило, сколько задело.

— А как… — начала я, на ходу пытаясь сформулировать свою мысль и обводя рукой этот строительный апокалипсис. Но моя команда, кажется, понимала меня без слов, считывая вопросы прямо с лица.

— А ты письма проверяла в последнее время? — поинтересовалась Лина, складывая руки на груди и приподнимая бровь. В ее голосе звучало легкое, почти материнское укорение.

Я промолчала, лихорадочно вспоминая, что совершенно перестала интересоваться такими бытовыми вещами с тех пор, как завершила последние заказы и погрузилась в это странное ничегонеделание. Почтовый ящик у входа, наверное, был полон писем, а я даже не удосужилась его открыть. Видимо, эти деятельные товарищи взяли дело в свои руки — подали заявки, согласовали смету, наняли рабочих — и решили сделать все сами, без моего участия. Пока я целыми днями валялась в своей комнате, зарывшись в одеяло. Мне стало стыдно. И тепло. И как-то странно от того, что кто-то взял на себя заботу о моем доме.